Ключи от квартиры лежали на столе — те самые, которые свекровь торжественно вручила им на свадьбу четыре года назад.
Теперь Галина Петровна забирала их обратно.
— Я передумала, — спокойно сказала свекровь, пряча связку в сумочку. — Квартира нужна Леночке. У неё ребёнок, а у вас пока никого.
Ксения стояла посреди комнаты и не могла вдохнуть.
Четыре года назад им с Андреем подарили эту двушку. Старую, убитую, с жёлтыми обоями и скрипучими полами. Но — свою.
Так обещали.
«Живите, делайте ремонт, через пять лет переоформлю на вас» — говорила тогда свекровь, и глаза её светились добротой.
Ксения поверила.
Четыре года они с мужем вкладывали в эти стены всё. Деньги, силы, выходные, отпуска. Сносили перегородки, меняли проводку, выравнивали потолки.
Андрей сам укладывал ламинат — по видео из интернета учился.
Ксения красила стены до трёх ночи, потому что днём работала.
Они выбирали каждую ручку, каждый светильник, каждую плитку в ванной.
А теперь свекровь сидит на их диване — который они покупали в рассрочку — и говорит, что квартира нужна Леночке.
Леночка — младшая сестра Андрея. Двадцать пять лет, развод, маленький сын.
— Мам, подожди, — Андрей наконец обрёл голос. — Как это — Леночке? Мы же договаривались...
— Договаривались, — кивнула свекровь. — Но обстоятельства изменились. Лена осталась одна с Мишенькой. Ей негде жить.
— Она живёт с тобой!
— В однушке! Втроём! Это невозможно!
Ксения медленно опустилась на стул.
— Галина Петровна, — сказала она, и голос почти не дрожал. — Мы четыре года делали здесь ремонт. Вложили больше миллиона. Это наш дом.
Свекровь посмотрела на неё с сочувствием. С таким сочувствием смотрят на детей, которые не понимают очевидных вещей.
— Ксюша, деточка. Вы молодые, здоровые, оба работаете. Снимете что-нибудь. А Леночке куда деваться?
— Нам куда деваться?!
— Ну, не кричи на меня! Я тебе не чужая!
Андрей шагнул вперёд.
— Мам, это несправедливо. Ты сама нам эту квартиру отдала.
— Я не отдала! Я разрешила пожить! Документы-то на мне!
Вот оно.
Ксения почувствовала, как внутри что-то обрывается.
Четыре года они жили в чужой квартире. Просто не знали об этом.
— Андрей, — она повернулась к мужу. — Ты знал?
Он отвёл глаза.
— Знал что?
— Что это — временно. Что мы здесь на птичьих правах.
— Марин... то есть Ксюш... я думал, мама не передумает...
— Но она передумала. И ты — что? Просто примешь это?
Свекровь поднялась с дивана.
— Я вам даю месяц на сборы. По-человечески, по-родственному. Могла бы и завтра попросить, между прочим.
— Попросить?! — Ксения вскочила. — Вы не просите! Вы выгоняете! Из квартиры, которую мы своими руками сделали!
— Не надо драматизировать. Ремонт — это ремонт. Квартира — это квартира. Разные вещи.
— Не разные! Мы вложили сюда четыре года жизни!
Галина Петровна застегнула сумочку.
— Ксюшенька, я понимаю, что ты расстроена. Но Леночка — мой ребёнок. А ты... ну, ты невестка. Извини, но это разные категории.
Она вышла.
Дверь закрылась — мягко, интеллигентно. Как подобает воспитанной женщине.
Ксения стояла посреди комнаты и смотрела на стены.
Эти стены она красила сама. Три слоя — потому что первый получился неровным. Руки потом неделю болели.
Этот потолок Андрей выравнивал два месяца. Каждый вечер после работы — по чуть-чуть.
Эту кухню они собирали сами, по инструкции, ругаясь и смеясь одновременно.
Теперь всё это — Леночкино.
— Ксюш, — Андрей подошёл сзади. — Не молчи. Скажи что-нибудь.
— А что говорить?
— Я не знал, что мама так сделает.
— Не знал?
Она обернулась.
— Андрей, ты правда не знал? Или — не хотел знать?
Он опустил глаза.
— Мам иногда намекала... что Ленке трудно... что надо бы помочь...
— И ты молчал?
— Я думал, она так просто говорит!
— Нет, Андрей. Твоя мама никогда не говорит «просто так». Каждое её слово — план. И ты это знаешь.
Он сел на диван. Уронил голову в ладони.
— Ксюш, что мне делать?
— Выбрать.
— Между чем?
— Между мной и твоей мамой.
Андрей поднял голову.
— Это нечестно. Она моя мать!
— А я — твоя жена. Четыре года. Или я тоже — временно?
Он не ответил.
Ксения кивнула.
— Понятно.
Она ушла в спальню. Достала чемодан из-под кровати — тот самый, с которым приехала сюда четыре года назад.
Андрей появился в дверях.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К подруге. Пока.
— Ксюш, подожди! Давай поговорим!
— О чём? Твоя мама всё решила. А ты — согласился.
— Я не соглашался!
— Ты молчал. Это то же самое.
Она складывала вещи — методично, спокойно. Как будто не её жизнь только что разрушилась.
— Ксюш, дай мне время. Я поговорю с мамой...
— О чём? Она уже забрала ключи.
— Попрошу её передумать!
— Ты и раньше просил. Когда она критиковала мою готовку. Когда указывала, как нам жить. Когда решала, где нам встречать праздники. И что?
Андрей молчал.
— Вот именно, — Ксения застегнула чемодан. — Ты просил. Она игнорировала. Ты смирялся. Я терпела. Четыре года — по кругу.
— Но это же мама!
— А я — кто?
Он не ответил.
Ксения взяла чемодан и прошла мимо мужа.
У двери остановилась.
— Знаешь, что самое обидное? Не квартира. Не ремонт. Не четыре года работы. Обидно, что ты ни разу — ни разу за всё время — не встал на мою сторону. Против неё.
Она вышла.
Три дня Ксения прожила у подруги.
Андрей звонил каждый час. Писал. Присылал фотографии — их совместные, со свадьбы, из отпуска.
Она не отвечала.
На четвёртый день пришло сообщение: «Я поговорил с мамой. Приезжай домой. Пожалуйста».
Ксения приехала вечером.
Андрей ждал у подъезда — бледный, осунувшийся. В руках — букет её любимых ромашек.
— Пойдём, — сказал он. — Надо кое-что показать.
Они поднялись в квартиру.
На кухонном столе лежала папка с документами. И связка ключей — та самая.
— Что это?
— Договор дарения, — Андрей открыл папку. — Мама переоформляет квартиру на нас. Обоих. Завтра едем к нотариусу.
Ксения не поверила.
— Как... как ты её уговорил?
Андрей сел на стул. Потёр лицо ладонями.
— Я сказал ей правду. Что если она заберёт квартиру — она потеряет сына. Потому что я уйду с тобой.
— И она согласилась?
— Не сразу.
Он помолчал.
— Сначала был скандал. Она кричала, что я неблагодарный, что она на меня жизнь положила. Потом плакала. Потом — угрожала.
— Чем?
— Что вычеркнет меня из завещания. Что больше никогда не увидит. Что я об этом пожалею.
Ксения села напротив.
— И что ты?
— Сказал: хорошо. Вычёркивай. Не увижу. Пожалею. Но жену я не предам.
Он поднял голову.
— Ксюш, я понял одну вещь. За эти три дня, пока тебя не было.
— Какую?
— Что дом — это не стены. И не документы. Дом — это ты. Где ты — там мой дом. А без тебя... без тебя эта квартира — просто комнаты. Пустые. Бессмысленные.
Ксения почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Андрей...
— Я должен был сделать это давно. Поставить границу. Сказать маме — есть вещи, которые она не контролирует. Наша жизнь. Наши решения. Наше будущее.
— Почему не сделал?
— Боялся.
— Чего?
— Потерять её любовь.
Он помолчал.
— А потерять твою — не боялся. Думал — ты никуда не денешься. Ты же сильная. Терпеливая.
— Я не бесконечно сильная, Андрей. И не бесконечно терпеливая.
— Знаю. Теперь — знаю.
Они помолчали.
— Что сказала Лена? — спросила Ксения.
— Лена... — Андрей усмехнулся. — Лена сказала, что мама сошла с ума. Что она никогда не просила эту квартиру. Что это мамина идея — «устроить дочку».
— Подожди. Лена не хотела?
— Нет. Она вообще не знала о маминых планах. Когда узнала — пришла в ужас. Сказала маме, что это подло.
Ксения откинулась на спинку стула.
— То есть свекровь сама всё придумала?
— Сама. Решила, что знает лучше. Как всегда.
— И что теперь?
— Теперь — переоформляем. И устанавливаем правила.
— Какие?
Андрей взял её руку.
— Мама больше не входит в нашу жизнь без приглашения. Не критикует тебя. Не решает за нас. Если захочет — можешь просить уйти. И я — поддержу.
— А если она не согласится?
— Тогда мы ограничим общение. Жёстко.
Ксения смотрела на мужа.
Четыре года она ждала этих слов. Четыре года надеялась, что он повзрослеет, отделится от матери, станет мужем, а не маменькиным сынком.
И вот — дождалась.
Хотя пришлось уйти, чтобы он проснулся.
— Андрей, — сказала она тихо. — Я хочу верить. Но мне нужны не слова. Мне нужны действия.
— Я понимаю.
— Завтра — нотариус. А потом?
— Потом — каждый день. Я буду доказывать тебе, что выбрал правильно.
— И если мама снова попытается?
— Я остановлю её. Каждый раз.
На следующий день они поехали к нотариусу.
Галина Петровна уже ждала — в строгом платье, с поджатыми губами, с оскорблённым достоинством во взгляде.
На невестку она не смотрела.
Процедура заняла час. Бумаги, подписи, печати.
Когда всё закончилось, нотариус вручил им документы.
— Поздравляю. Теперь вы — законные владельцы.
Ксения держала папку и не могла поверить.
Четыре года неопределённости. Четыре года «может быть». И вот — конец.
Свекровь встала.
— Виктор... то есть Андрей. Я сделала, что ты просил. Но знай — ты выбрал её, не меня. Я этого не забуду.
Андрей кивнул.
— Я не просил тебя забывать, мама. Я просил — уважать мою семью. Это разные вещи.
Галина Петровна вышла, не прощаясь.
Ксения и Андрей остались одни.
— Она обиделась, — сказал он.
— Да.
— Надолго.
— Возможно.
Он повернулся к жене.
— Жалеешь?
— О чём?
— Что всё так вышло. Что мы поссорились с мамой.
Ксения подумала.
— Нет. Не жалею.
— Почему?
— Потому что теперь я знаю — ты на моей стороне. По-настоящему. Не на словах.
Они вышли на улицу. Солнце садилось за домами, окрашивая небо в розовый цвет.
— Знаешь, — сказал Андрей, — мама вчера сказала странную вещь.
— Какую?
— Что я наконец стал взрослым. Что раньше — бегал за её юбкой. А теперь — принимаю решения сам.
— И что ты ответил?
— Сказал: спасибо, что заметила.
Ксения рассмеялась.
— Это точно твоя мама сказала? Галина Петровна?
— Угу. Правда, потом добавила, что я мог бы найти жену поспокойнее.
— И что ты?
— Сказал: а я нашёл — ту, которую люблю.
Они шли домой — в свою квартиру, по своим документам.
Ксения думала о прошедших годах. О терпении, которое она проявляла. О границах, которые боялась обозначить. О любви, которая чуть не закончилась — потому что её принимали как должное.
Иногда нужно уйти, чтобы тебя увидели.
Иногда нужно сказать «хватит», чтобы тебя услышали.
И иногда — нужно быть готовой потерять всё, чтобы понять, что важно на самом деле.
Галина Петровна постепенно оттаяла. Не сразу — через несколько месяцев. Начала звонить, интересоваться делами. Приезжала в гости — по приглашению, не внезапно.
Критиковать перестала. Или — научилась держать при себе.
Ксения так и не стала для неё родной дочерью. Но — стала уважаемой невесткой. Той, с которой считаются.
А это, пожалуй, даже важнее любви.
Андрей изменился. Перестал дёргаться от маминых звонков. Научился говорить «нет» — спокойно, без криков, без объяснений.
Стал мужем. По-настоящему.
Однажды вечером они сидели на балконе — том самом, который облагородили своими руками три года назад. Смотрели на город.
— Знаешь, — сказал Андрей, — я благодарен тебе.
— За что?
— За то, что не сдалась. Что дала мне шанс. Что ушла — и этим разбудила.
Ксения улыбнулась.
— Я не уходила навсегда. Просто... взяла паузу. Чтобы ты подумал.
— Я подумал.
— И что надумал?
Он взял её руку.
— Что ты — самое важное, что у меня есть. Важнее квартиры. Важнее маминого одобрения. Важнее всего.
— Красиво говоришь.
— Правду говорю.
Солнце скрылось за горизонтом. Зажглись фонари.
Ксения подумала: четыре года она строила этот дом. Не только стены — отношения. Семью. Будущее.
И теперь — это будущее принадлежит им.
По-настоящему.
Без оговорок и условий.
Навсегда.