Игорь Александрович Караулов — российский поэт, переводчик и публицист. В интервью для сайта Школы журналистики имени Владимира Мезенцева при Центральном доме журналиста он рассказал о своём творческом пути и активной гражданской позиции.
— Вы пишете стихи с четырёх лет. О чём было Ваше первое осознанное стихотворение?
— Это был верлибр — нерифмованное стихотворение. В нём, насколько я помню, были поезд (потому что рядом была станция, как раз там поезда ездили) и девочка, которая жила рядом и нравилась мне.
— Кто из классиков или современников Вас вдохновлял и вдохновляет? Чьи идеи Вам ближе?
— Самые разные люди. Для меня чтение стихов началось с Михаила Юрьевича Лермонтова — я познакомился с его творчеством раньше, чем с произведениями Александра Сергеевича Пушкина, а в восемь лет уже знал наизусть «Мцыри». Когда мне было четырнадцать или пятнадцать лет, мне также нравилось творчество Бориса Пастернака. Я читал всех, на самом деле. Из тех людей, которые были моими современниками (их уже нет, но я их застал), это — Лев Лосев и Дмитрий Александрович Пригов, такие совершенно полярные, казалось бы, авторы.
Я не пренебрегал никаким значимым автором — пытался учиться у всех, спорить, вычитывать. Если брать поэтов Серебряного века, то там, конечно, Ходасевич на меня повлиял, но в итоге я всё-таки пришёл к выводу, что самый для меня важный автор Серебряного века — это Михаил Кузмин.
— Вы поэт с активной гражданской позицией, патриот. Однако, как Вы вспоминаете в своей книге, в подростковом возрасте Вы со своим другом Сергеем срывали предвыборные плакаты и били витрины. На тот момент это был протест? Гражданская позиция? Или за этим ничего не стояло?
— Это было хулиганство. Дело в том, что в то время все те, кто интересовался политической, гражданской, общественной жизнью, были диссидентами и критически подходили к тому, что тогда происходило. Думали: «Вот Брежнев так долго правит, неужели мы состаримся и умрём при Брежневе?»
Сейчас всё совершенно по-другому понимается, да и Брежнев воспринимается по-другому, как такой, в общем-то, добрый и разумный дедушка. Очень рекомендую недавно вышедший сериал «Дорогой Вилли», там как раз Брежнев показан с удивительной симпатией. Я бы сказал, лучше показан, чем его показывали при советской власти. Поэтому тогда интересоваться общественной жизнью, конечно, означало не проявлять какую-то активность в комсомоле, а слушать зарубежные голоса, находить книги, которые советской властью не издавались, безусловно, — то есть находить альтернативные источники информации. Иногда это выливалось даже в такое хулиганство. Бывало такое… не думаю, что я этим горжусь, но такое было.
— Как Вы пришли к патриотической гражданской поэзии?
— Понимаете, я к ней не приходил, потому что так или иначе у меня постоянно звучали гражданские мотивы, исторические. Однако невозможно ни о чём другом думать, когда идёт война. Ты понимаешь, что вот там, в той точке, в точке фронта, — там происходит самое главное. Сложно представить себе настоящего героя, который геройствует где-то здесь, а не там.
Может быть, это не очень правильно, потому что есть герои в тылу, есть герои где угодно — в любви, в науке, — но тем не менее ситуация сейчас такая, что всё самое главное, всё самое важное, всё самое острое, больное, всё самое вдохновляющее происходит там.
— Возникали ли у Вас трудности в процессе написания стихотворений? Какие стихи писались на одном дыхании, а какие произведения можно считать вымученными?
— Бывало по-разному. Иной раз мне легко давались работы, которые так же легко уходили из головы читателей и слушателей и никак никому не запоминались, а бывали вымученные произведения, которые позже становились хитами.
— На какую тему Вы бы хотели написать прозу?
— Мне это тяжело даётся. Понимаете, вот вышла эта громадная книга, на презентации которой Вы присутствовали. Книги такого объёма редко выпускают поэты при жизни. Это действительно значит встать в ряд с классиками. И я должен, казалось бы, чувствовать удовлетворение: «Вот я достиг, вот я что-то сделал. Смотрите — такой увесистый том, я его написал». У меня же нет такого впечатления, наоборот: ощущение такое, что я ничего не сделал. Ну, ничего не сделано — всё надо начинать с нуля, всё надо делать по-другому. В частности, думаю, что стихов я написал очень много. Появятся ещё — напишу ещё.
Я не люблю с моей непрофессиональной точки зрения говорить: «Я пишу прозу». Потому что я иногда читаю людей, которые пишут прозу там, где её писать не следует: в блогах и журналистике. И очень неприятное ощущение — я читаю человека и понимаю: вместо того, чтобы сказать мне что-нибудь по делу, он пишет прозу. Это мне не нравится, нравится рассказывать. Вот так, как я рассказывал в этой своей импровизированной автобиографии. Вдруг мне сказали написать в книжке автобиографию — никогда этого не делал, — но вот взял и сделал.
Поэтому мне бы просто хотелось усадить себя за стол и заставить себя рассказывать что-то осмысленное о том, что я пережил и понял. И если говорить о художественной прозе, где ты что-то придумываешь — может быть, придумывать даже проще, чем вспомнить как следует, вспомнить подробно то, что с тобой было реально, — то такая проза придуманная, она же тоже не бывает совсем придуманная. Мы пытаемся сочетать друг с другом те краски, которые мы видели в этой жизни, те события, те обстоятельства, и в результате получить синтез.
Если честно, мне бы очень хотелось писать для детей. Однако я понимаю, что это сложнее всего. Хотелось бы написать пьесу, но для этого надо почитать, как люди пьесы пишут. Потому что сейчас это нужно, сейчас это интересно будет.
— Может быть, в стихах?
— Нет, нет, нет. За всё время, в течение которого я пишу стихи, я понял, что хочу сказать стихами и что — нет. Вот что я хочу говорить и чего я не хочу говорить в других жанрах — этого я ещё не понял. Надеюсь, у меня есть время это понять.
— В одном из своих интервью Вы сказали, что России нужна «новая культура» с «идеологией здравого смысла». У любой идеологии есть свой фундамент, свои лозунги, смыслы. На чём бы основывалась идеология современной России?
— Я думаю, что, если брать три слова, которые для меня определяют идеологию будущего, это –— труд, талант и интеллект. Эти три вещи должны в стране цениться, и всё должно быть внутри них. У нас страна богатая, интересная, сложная, но очень часто в ней меньше всего ценят тех, кто вкалывает, тех, кто думает, и тех, кому что-то дано от природы. Очень сильно ценят людей, которые умеют подстраиваться, или каких-то своих людей, которым повезло родиться или стать родственниками кого-то важного и значительного. На мой взгляд, – труд, талант, интеллект и семья — это то, что должно главенствовать в жизни страны.
— На презентации своей книги* Вы сказали, что в девяностых — начале двухтысячных годов поэты, писатели и публицисты, независимо от своей политической позиции, всё равно умели договариваться между собой и серьёзной конфронтации, как таковой, не было. Существовали ли поэтические противостояния, так чтобы в стихах излагалась политическая позиция против позиции другого человека?
— Нет, нет. В стихах излагать свою позицию — это неправильно. В стихах мы совсем другими вещами занимаемся — позицию излагают как-то иначе. Если говорить о начале нулевых, то ситуация такая: во-первых, только что прошли лихие 90-е — страшные годы, где, действительно, ни труд, ни талант, ни интеллект не ценились, а как тогда говорили, другая триада была — так называемые «три “б“» — банкиры, бандиты и женщины пониженной социальной ответственности. Люди, которые не «ловчат», не «крутятся», а которые думают, естественно, старались держаться вместе.
И второй момент, который этому способствовал, — это появление Интернета, когда люди стали независимо от телевидения (пускают их на телевидение или нет) и газет высказывать своё мнение. Тогда возникло такое сообщество интеллектуалов, которые были дороги друг другу уже тем, что они живут другой, не животной, не материальной жизнью, а жизнью духа, жизнью ума, жизнью творчества. И, конечно, тогда такого разделения не было. Ты увлекаешься монархизмом? Замечательно — ты думаешь в эту сторону; ты язычник? Пожалуйста — мы с тобой поспорим где-то, где-то согласимся, но в любом случае ты — интересный человек, мы с тобой с удовольствием посидим, выпьем. Ты коммунист или ты либерал — всё равно, главное, чтобы ты давал какие-то интересные мысли, мог производить интересные тексты.
— Выступали ли Вы на передовой? Попадали или были свидетелем чрезвычайных ситуаций?
— Знаете — на передовую так просто никого не пускают. Я выступал перед солдатами в зоне СВО – такое несколько раз было, — на передовой — нет, говорить так не могу. Надо мной боевые дроны не кружили, обстрелы я не слышал, поэтому я не могу сказать, что был на передовой — нет, конечно, — но в зоне СВО, перед солдатами, и не только в зоне СВО перед солдатами — выступал, да.
— Чем Вы гордитесь, а о чём жалеете больше всего?
— Жалею о том, что я был человеком очень ленивым, по молодости мало что прочитал, стеснялся знакомиться с интересными людьми, когда, казалось бы, они были рядом — в этом отношении много чего упустил и не умел работать. Плохой из меня был работник — лет в двадцать и в двадцать пять, и где-то только в тридцать я работать научился.
На данный момент я горжусь своими внуками. Я до них дожил, и они хорошие и красивые.
— Если бы у Вас была возможность вернуться в прошлое, что бы Вы сказали маленькому Игорю Караулову?
— Я бы сказал всё то же самое, что бесполезно было бы говорить, но я бы сказал, что в будущем всё будет хорошо… ну, относительно хорошо; что в будущем будут и «жирные» годы, и «тощие» годы, и годы плодотворные, годы пустые, но в целом — жить стоит.
*«Война не будет длиться вечно» — так называется новая книга Игоря Александровича Караулова, презентация которой состоялась 21 октября 2025 года.