Глава 4. Первые трудности в Озерках
Первые недели в Озерках тянулись бесконечно. Миша вставал с рассветом, делал зарядку у окна, завтракал чёрным хлебом с молоком и выходил на улицу — искать себе занятие.
Но занятий не было.
Деревня жила своей размеренной жизнью: старики сидели на лавках у изб, переговаривались вполголоса; женщины носили воду из колодца, кормили скотину, стирали бельё; мужчины с ранней зари были в поле или в мастерских. Дети тоже были заняты , на подхвате у родителей. Огород , скотина, поле...Все знали своё дело, все были при деле — и только он, выпускник пединститута, чувствовал себя лишним.
Он пробовал заговорить с местными — о погоде, о урожае, о школе. Но разговоры выходили короткими, вежливыми и пустыми. Люди отвечали односложно, кивали и возвращались к своим заботам. Они не были недружелюбны — просто им не о чем было говорить с городским юношей, который не понимал ни их труда, ни их быта.
«Они не злые, — думал Миша, бродя по опустевшей сельской улице. — Они просто другие. И я для них — чужой».
Письмо Марине
Вечером, при свете керосиновой лампы, он достал блокнот и начал писать:
«Марина, здравствуй.
Здесь тихо. Так тихо, что слышно, как дышит земля.
Я всё ещё не могу привыкнуть. Люди здесь живут как бы в другом времени. Они не читают газет, не ходят в кино, не обсуждают новости. Их мир — это поле, корова, печь, колодец. Они добры, но мы не можем найти общих слов.
Иногда мне кажется, что я попал в прошлое. Или в книгу.
Но я не жалуюсь. Просто пытаюсь понять.
Думаю о тебе каждый день. Вспоминаю наш последний вечер у Гены, твой смех, твои глаза. Ты — мой якорь.
Верю, что через три года всё изменится. Я отработаю, найду в городе работу, мы будем вместе. Ты увидишь, как я вырос здесь, как научился ценить маленькие радости жизни. Думаю, что нового учителя Михаила ты будешь любить не меньше, чем студента Мишу.
Жду твоих писем.
Твой Миша».
Он запечатал конверт, поставил точку и долго смотрел на пламя лампы. Три года. Всего три года — и всё будет иначе.
Знакомство со школой
На следующий день он отправился в школу — просто чтобы чем‑то занять себя.
Директор, Пётр Григорьевич, встретил его без излишней теплоты, но и без холодности. Высокий, седоволосый, с глубокими морщинами у глаз, он произвёл на Мишу впечатление человека, который видел многое и не любит пустых слов.
— Пришёл? — спросил он, не поднимая глаз от бумаг. — Ну, садись.
Миша сел. Молчал.
— Знаешь, почему я тебя взял? — вдруг спросил директор.
Миша пожал плечами.
— Потому что ты не смотришь свысока. Городские часто приезжают с таким взглядом: «Я вас научу жить». А ты — нет. Ты просто растерялся. Это честнее.
Он встал, подошёл к окну, посмотрел на школьный двор.
— Школа у нас маленькая, но живая. Дети — умные, только их надо услышать. А ты можешь услышать. Я вижу.
Эти слова согрели Мишу больше, чем печной жар.
Обустройство кабинета
Пётр Григорьевич выделил ему кабинет — просторное помещение с двумя окнами, заставленное старыми шкафами и стопками учебников.
— Разбери, прибери, сделай как тебе нужно, — сказал директор. — Это твоё пространство.
Миша взялся за дело с усердием. Он вынес пыль, протёр стёкла, расставил книги по полочкам, перевесил карту мира. Работа успокаивала, давала ощущение порядка.
К полудню в дверь постучали.
— Можно? — на пороге стояли трое ребят: мальчик лет десяти с весёлыми глазами и две девочки, постарше.
— Мы от Петра Григорьевича, — сказала одна из девочек. — Сказали, вам помочь надо.
И они взялись за дело.
Мальчик носил воду, девочки протирали полки, складывали тетради. Они болтали, смеялись, иногда переходили на местный говор, но Миша уже начал различать знакомые слова.
— А это что? — спросил мальчик, указывая на портрет Пушкина на стене.
— Это поэт. Великий русский поэт.
— А он здесь жил?
Миша улыбнулся:
— Нет, но его стихи знают везде. И в городе, и в деревне.
Девочки переглянулись, будто услышали что‑то невероятное.
К вечеру кабинет преобразился. Чистый, светлый, с аккуратно расставленными книгами и свежей доской, он стал похож на место, где можно учить и учиться.
Дети ушли, пообещав завтра прийти снова. Миша остался один, но уже не чувствовал одиночества.
Он посмотрел на свои руки — в пыли, в царапинах от старых гвоздей — и вдруг понял: это начало. Не конца, а начала.