«Завещаю тела моего не погребать по тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться...» Так писал в своём завещании в 1845 году Николай Васильевич Гоголь, потому как боялся быть похороненным заживо. И будто бы в действительности так и произошло. Однако никто из современников писателя не усомнился в том, что Гоголя похоронили живым. Алексей Терентьевич Тарасенков – врач - познакомился с Гоголем незадолго до смерти, и хоть достоверность его воспоминаний ставят под сомнение, думается во врачебных аспектах ему можно доверять. Из «Последних дней жизни Н. В. Гоголя» А. Т. Тарасенкова: «…Увидев его, я ужаснулся. Не прошло месяца, как я с ним вместе обедал; он казался мне человеком цветущего здоровья, бодрым, свежим, крепким, а теперь передо мною был человек как бы изнуренный до крайности чахоткою или доведенный каким-либо продолжительным истощением до н
«Завещаю тела моего не погребать по тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться...»
Так писал в своём завещании в 1845 году Николай Васильевич Гоголь, потому как боялся быть похороненным заживо. И будто бы в действительности так и произошло.
Однако никто из современников писателя не усомнился в том, что Гоголя похоронили живым.
Алексей Терентьевич Тарасенков – врач - познакомился с Гоголем незадолго до смерти, и хоть достоверность его воспоминаний ставят под сомнение, думается во врачебных аспектах ему можно доверять.
Из «Последних дней жизни Н. В. Гоголя» А. Т. Тарасенкова:
«…Увидев его, я ужаснулся. Не прошло месяца, как я с ним вместе обедал; он казался мне человеком цветущего здоровья, бодрым, свежим, крепким, а теперь передо мною был человек как бы изнуренный до крайности чахоткою или доведенный каким-либо продолжительным истощением до необыкновенного изнеможения. Все тело его до чрезвычайности похудело; глаза сделались тусклы и впали, лицо совершенно осунулось, щеки ввалились, голос ослаб, язык с трудом шевелился, выражение лица стало неопределенное, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда. Он сидел, протянув ноги, не двигаясь и даже не переменяя прямого положения лица; голова его была несколько опрокинута назад и покоилась на спинке кресел. Когда я подошел к нему, он приподнял голову, но недолго мог ее удерживать прямо, да и то с заметным усилием. Хотя неохотно, но позволил он мне пощупать пульс и посмотреть язык: пульс был ослабленный, язык чистый, но сухой; кожа имела натуральную теплоту. По всем соображениям видно было, что у него нет горячечного состояния, и неупотребление пищи нельзя было приписать отсутствию аппетита…»
Из «Последних дней жизни Н. В. Гоголя» А. Т. Тарасенкова:
«В десятом часу утра в четверг 21 февраля 1852 года я спешу приехать ранее консультантов, которые назначили быть в десять (а Овер в 1 час), но уже нашел не Гоголя, а труп его»
Смерть Гоголя подтверждается и Николаем Александровичем Рамазановым – скульптором, снимавшим посмертную маску писателя.
Из письма Н. А. Рамазанова Н. В. Кукольнику от 22 февраля 1852 года:
«…Когда я ощупывал ладонью корку алебастра - достаточно ли он разогрелся и окреп, то невольно вспомнил завещание (в письмах к друзьям), где Гоголь говорит, чтобы не предавали тело его земле, пока не появятся в теле все признаки разложения. После снятия маски можно было вполне убедиться, что опасения Гоголя были напрасны; он не оживет, это не летаргия, но вечный непробудный сон…»
Заметка Н. А. Рамазанова о снятии маски Гоголя, напечатанная в «Московских Ведомостях» 26 февраля 1852 года:
«Когда я подошел к телу Гоголя, он не казался мне мертвым. Улыбка рта и не совсем закрытый правый глаз его породили во мне мысль о летаргическом сне, так что я не вдруг решился снять маску; но приготовленный гроб, в который должны были положить, в тот же вечер, его тело, наконец, беспрестанно прибывавшая толпа желавших проститься с дорогим покойником, заставили меня и моего старика, указывавшего на следы разрушения, поспешить снятием маски...»
Теория о погребённом заживо Гоголе появилась уже в начале 20 века с лёгкой руки Владимира Германовича Лидина, участвовавшего в перезахоронении Николая Васильевича.
Из «Перенесения праха Н. В. Гоголя» В. Г. Лидина:
«…Работа по вскрытию склепа затянулась, и начинались уже сумерки, когда могила была, наконец, вскрыта. Верхние доски гроба прогнили, но боковые с сохранившейся фольгой, металлическими углами и ручками и частично уцелевшим голубовато-лиловым позументом, были целы. Вот что представлял собой прах Гоголя:
черепа в гробу не оказалось, и останки Гоголя начинались с шейных позвонков: весь остов скелета был заключён в хорошо сохранившийся сюртук табачного цвета; под сюртуком уцелело даже бельё с костяными пуговицами; на IX были башмаки, тоже полностью сохранившиеся; только дратва, соединяющая подошву с верхом, прогнила на носках, и кожа несколько завернулась кверху, обнажая кости стопы. Башмаки были на очень высоких каблуках, приблизительно 4—5 сантиметров, это даёт безусловное основание предполагать, что Гоголь был невысокого роста. Когда и при каких обстоятельствах исчез череп Гоголя, остаётся загадкой. При начале вскрытия могилы, на малой глубине, значительно выше склепа с замурованным гробом, был обнаружен череп, но археологи признали его принадлежавшим молодому человеку.
Прах Языкова и Хомякова мне удалось сфотографировать; останков Гоголя я, к сожалению, снять не смог, так как были уже сумерки, а на следующее утро они были перевезены на кладбище Новодевичьего монастыря, где и преданы земле…»
Из «Перенесения праха Н. В. Гоголя» В. Г. Лидина:
«…Мне пришлось впоследствии слышать такую легенду: в 1909 г., когда при установке памятника Гоголю на Пречистенском бульваре в Москве, производилась реставрация могилы Гоголя, Бахрушин подговорил будто бы монахов Данилова монастыря добыть для него череп Гоголя и что, действительно, в Бахрушинском театральном музее в Москве имеются три неизвестно кому принадлежащие черепа: один из них по предположению — череп Щепкина, другой — Гоголя, о третьем ничего не известно. Есть ли в действительности в музее такие черепа — не знаю, но легенду эту, сопровождавшую исчезновение черепа Гоголя, я слышал лично — к сожалению, не помню от кого…»
В середине 1980-х писатель Юрий Алёхин провёл расследование о перезахоронении Гоголя.
Писатель Юрий Владимирович Алёхин некогда учился в Литературном институте, где семинар прозы вёл Владимир Лидин.
Так вот рассказ Лидина студентам отличался от его письменного свидетельства:
«…Он рассказал, что в один из майских дней ему позвонил директор кладбища - бывший комсомольский работник и предложил присутствовать при переносе праха Гоголя. На сие действо собралось примерно около 30 человек, среди которых были: Юрий Олеша, Михаил Светлов, Всеволод Иванов, Лидин... Сняли с могилы памятник со словами пророка Иеремии: "Горьким словом своим посмеются" и Голгофу - камень с крестом. И принялись копать. Сверху оказался найден чей-то череп. Экспертиза установила, что он принадлежал вовсе не великому писателю. Потом наткнулись на склеп из кирпича. Долго копали, но под памятником на оси, где и должен быть гроб, его не оказалось. Копали очень долго, и лишь к исходу дня в боковом отводе склепа обнаружили погребение. Доски у гроба были подгнившие, его вытащили. Присутствовавшая при этом супруга известного архитектора Барановского Мария Юрьевна горько плакала. И один из энкавэдэшников сказал своему коллеге: "Смотри, вдова-то, вдова как убивается!" Когда открыли гроб, то увидели - о ужас! - что череп великого писателя повернут набок. И многие утвердились в небезосновательности опасений Николая Васильевича, что его могут похоронить живым. А по Москве моментально разнесся слух, что Гоголь перевернулся в гробу…»