Около десяти вечера все собрались за накрытым столом: Валентина Петровна с гордостью поставила в центр запечённую индейку, Николай Васильевич разлил шампанское по бокалам.
— Ну что, дорогие, — поднял он бокал, — с наступающим! Пусть новый год принесёт нам всем здоровье, уют и побольше таких тёплых семейных вечеров.
Все дружно откликнулись: "С Новым годом!" — и звон бокалов слился с первыми ударами курантов по телевизору. В окне вспыхнули разноцветные огни соседских фейерверков, где‑то вдалеке раздавались хлопки и весёлые возгласы.
После полуночи праздник пошёл своим чередом. Валентина Петровна принесла пирог с клюквой, Николай Васильевич включил негромкую музыку, а Алексей достал гитару — зазвучали старые добрые песни, которые подхватывали все по очереди. Олеся ловила себя на мысли, что давно не видела мужа таким оживлённым: он смеялся, шутил, подпевал с преувеличенной серьёзностью, заставляя всех хохотать.
Время летело незаметно. Разговоры перетекали от воспоминаний детства к смешным случаям из жизни, от планов на лето к обсуждению новогодних фильмов. Валентина Петровна то и дело вставала, чтобы подлить чаю или принести ещё печенья, а Николай Васильевич, обычно сдержанный, расслабился и даже рассказал пару забавных историй из своей молодости.
Только около двух часов ночи стало заметно, что все устали. Валентина Петровна зевнула, прикрыв рот рукой, а Алексей, до того энергично рассказывавший анекдот, вдруг запнулся на полуслове и рассмеялся:
— Всё, сдаюсь. Глаза сами закрываются.
Олеся, и сама чувствуя приятную истому после долгого вечера, кивнула:
— Да, пора спать.
Николай Васильевич аккуратно сложил газету, которую взял было почитать, но так и не открыл:
— Верно. С праздником, родные.
Пока все расходились по комнатам, Олеся ещё на минуту задержалась на кухне, глядя на остатки праздничного ужина. В воздухе всё ещё витал аромат корицы и жареного мяса, а в раковине дожидалась мытья гора посуды. Она улыбнулась: несмотря на усталость, этот вечер оставил тёплое, уютное чувство — как будто на несколько часов все тревоги и недоговорённости растворились в общем смехе и свете новогодних гирлянд.
***
Утро началось с аромата кофе — тёплого, обволакивающего, будто приглашающего в новый день. Олеся приоткрыла глаза и увидела Алексея: он всё ещё спал на диване, укрытый пледом. Кто‑то — скорее всего, Валентина Петровна — позаботился о нём ночью.
В ванной её встретил собственный отражённый образ: помятое лицо, тёмные круги под глазами. Ночь выдалась беспокойной — сон то и дело прерывался, оставляя после себя лишь ощущение усталости. Холодная вода немного взбодрила, но тяжесть в голове никуда не ушла.
На кухне царила привычная суета. Валентина Петровна ловко нарезала овощи для салата, а на сковороде аппетитно шкворчала яичница. При виде Олеси её лицо озарилось улыбкой.
— С Новым годом, Олесенька! — тепло произнесла она. — Как себя чувствуешь? Выспалась?
— С праздником, Валентина Петровна, — улыбнулась в ответ Олеся. — Да какой там. Ворочилась всю ночь, уснутьь не могла. Не привычно же на новом месте, да и голова покоя не давала.
За столом, погружённый в чтение газеты, сидел Николай Васильевич. Он поднял глаза, коротко кивнул — ни тени вчерашних событий на лице. Всё как обычно, будто вечер с обильной выпивкой и напряжёнными разговорами просто стёрся из памяти.
— Кофе будешь? — спросил он будничным тоном.
— Да, спасибо, — тихо ответила Олеся.
Он налил кофе, аккуратно подвинул сахарницу. Движения были чёткими, выверенными. "Как всегда держит лицо, — подумала Олеся. — Начальник до кончиков пальцев".
Через час на кухне появился Алексей. Вид у него был плачевный: бледное лицо, заторможенные движения. Он опёрся о дверной косяк, словно боялся упасть.
— Пап, зачем ты так со мной вчера? — голос звучал хрипло. — Я же не железный…
Николай Васильевич даже не оторвал взгляда от газеты, лишь перелистнул страницу.
— Сам пил, я не заставлял, — ответил он спокойно. — Меру свою знать надо!
Алексей обернулся к Олесе с мольбой в глазах:
— Олесь, давай поедем домой? Мне плохо, на еду смотреть не могу...
Валентина Петровна резко опустила нож:
— Что ты, сынок! Какой домой? Я же обед готовлю! Салатики сейчас сделаю новые, всё по‑праздничному… Вчера проводили, сегодня встретим Новый год.
Алексей поморщился от громких звуков, прижав ладонь ко лбу:
— Мам, правда плохо… Голова раскалывается.
Олеся медленно поднялась из‑за стола. Внутри боролись противоречивые чувства: желание поддержать мужа и неловкость перед родителями, которые явно рассчитывали на долгий праздничный день.
— Ладно, мы тогда поедем, — мягко, но твёрдо сказала она. — Спасибо вам огромное за всё. Всё так вкусно пахнет, так красиво… Но ему правда дома лучше будет. К тому же неудобно перед вами, вы так заботитесь, суетитесь. Вам тоже отдохнуть нужно.
Валентина Петровна на мгновение замерла, потом вздохнула, но тут же снова улыбнулась:
— Да что вы. Мне за радость! Давайте я вам салатиков положу в контейнеры, индейка ещё осталась.
***
В прихожей царила нервная суета. Валентина Петровна то и дело подбегала к Олесе с очередным контейнером:
— Возьми, доченька, вот этот салат — я специально для тебя приготовила, с орешками и черносливом. И вот этот бери — с кальмарами, ты его так любишь…
Её голос срывался, руки дрожали, будто она отчаянно пыталась заполнить прощание хоть чем‑то осязаемым — хоть этими контейнерами с едой. Олеся молча принимала их, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлая пустота.
Николай Васильевич в это время помогал Алексею застегнуть куртку. Движения его были чёткими, выверенными — ни тени волнения, ни намёка на вчерашнее. Когда пришло время прощания, он коротко сжал ладонь сына:
— Береги себя. Лечь давай. Будете дома, набери.
Затем бросил короткий взгляд на Олесю — не взгляд даже, а мимолетное касание — и отвернулся к окну. Олеся ответила едва заметным кивком, словно между ними уже пролегла невидимая пропасть.
В машине Алексей безвольно откинулся на сиденье, прикрыв глаза:
— Всё, домой. Вези меня...
Олеся молчала, сосредоточенно глядя на дорогу. Мысли крутились в голове, сталкиваясь и рассыпаясь на осколки: Рассказать? Умолчать? С одной стороны — всего лишь пьяный порыв, неловкий, бессмысленный. С другой… отец мужа. Человек, которого она уважала. Как теперь смотреть ему в глаза? Как притворяться, что ничего не было?
Дома Алексей рухнул на кровать, даже не сняв обуви. Олеся прошла на кухню, заварила чай и села у окна. Тишина квартиры давила, заставляя каждую мысль звучать громче.
Телефон тихо тренькнул. Сообщение от неизвестного номера:
"Олеся, это Николай Васильевич. Прошу прощения за вчерашний вечер. Поступил непозволительно. Очень прошу: не говорите Алексею. Это больше не повторится. Обещаю".
Она замерла, глядя на экран. Откуда у него мой номер? Потом вспомнила: Алексей когда‑то добавил все семейные контакты в телефон родителей.
Олеся медленно нажала удалить, затем заблокировала номер. Пусть это останется в прошлом.
На 8 Марта Николай Васильевич не появился. Накануне позвонил Алексею:
— Сынок, прости, но сегодня не смогу. Температура под сорок, кашель душит. Не хочу вас заражать.
Валентина Петровна приехала одна — с тортом, цветами и тревожным блеском в глазах.
— Коля совсем расклеился, — вздохнула она, снимая пальто. — Лежит пластом, даже говорить тяжело. Уговорила его остаться в постели.
Алексей нахмурился:
— Может, съездить к нему? Или врача вызвать?
— Да что ты, не надо. Он взрослый мужчина, справится. Отлежится, и всё пройдёт.
Олеся молча разливала чай, прислушиваясь к разговору. В голосе Валентины Петровны звучало что‑то неуловимо натянутое — будто она сама не верила в то, что говорила.
Майские праздники — снова отговорка. На этот раз "срочная командировка в область".
День рождения Алексея в июне — "важная встреча с ключевыми клиентами, никак не перенести".
— Пап, ты серьёзно? — наконец взорвался Алексей, сжимая телефон в руке. — Мы не виделись полгода! Что за игры?
Олеся, находясь на кухне, слышала, как Николай Васильевич что‑то бормочет в ответ — про рабочие дедлайны, про форс‑мажоры, про непредвиденные обстоятельства. Говорил он гладко, почти убедительно, но Алексей не сдавался.
— Знаешь что? Если тебе не хочется нас видеть — так и скажи! Я больше не буду навязываться!
Он швырнул телефон на диван, прошёл на кухню и опустился на стул напротив жены:
— Ну что за бред? Отец будто испарился. Как будто нас и нет вовсе.
Олеся кивнула, продолжая нарезать овощи. Что тут скажешь?
— Мама говорит, он с головой ушёл в работу, — добавил Алексей, проводя рукой по лицу. — Возвращается за полночь, уходит на рассвете. С мамой почти не разговаривает. Наверное, кризис среднего возраста.
Кризис… — мысленно повторила Олеся. Она вспомнила тот поцелуй — отчаянный, почти безнадёжный, словно последняя попытка ухватиться за жизнь. Николаю Васильевичу под шестьдесят. Всю жизнь — образец сдержанности, человек‑скала. И вдруг — сорвался. Они тогда стояли на балконе, мило бесодовали, когда уже все спали...
К осени стало ясно: свекор сознательно избегает встреч. Валентина Петровна приезжала одна, и в её рассказах всё чаще звучала тревога:
— Не узнаю Колю, — говорила она, помешивая чай. — Молчит целыми днями. На вопросы отмахивается. То ли выгорел на работе, то ли… может, у него кто‑то появился?
Алексей резко рассмеялся:
— Мам, ну ты чего? Батя? Другой человек? Да он даже в выходные в офисе торчит. Какая там личная жизнь…
Олеся наливала чай и думала: хорошо, что избегает. Так будет даже лучше.
***
Спустя год, декабрьским вечером, когда за окном уже кружились первые крупные снежинки, телефон Олеси ожил от звонка Валентины Петровны. В голосе свекрови звучала нарочитая бодрость, будто она пыталась не только их воодушевить, но и саму себя убедить, что всё по‑прежнему, как раньше.
— Дети, а давайте встретим этот Новый год снова вместе! — проговорила она с придыханием. — Как в прошлом году, помните? Всё будет точно так же: индейка, салаты, песни под гитару… Я даже ту старую пластинку с вальсами нашла, которую мы всегда слушали.
Олеся невольно взглянула на Алексея, который в этот момент наливал себе чай. Он не поднял глаз, но Олеся заметила, как его пальцы на мгновение сжались вокруг чашки.
— Мам, извини, но в этом году мы к родителям Олеси поедем, — ответил он ровным голосом, будто заранее отрепетировал фразу. — Они… немного в обиде, что в прошлый раз мы ни разу не съездили. Говорят, соскучились. Надо сгладить ситуацию.
Олеся промолчала. Она знала — это ложь. Её родители жили в Хабаровске, и никаких планов на новогодние праздники у них не было. Но Алексей твёрдо решил: если отец демонстративно их избегает, то и они не станут навязываться. Это было дело принципа.
— Ну хоть на Рождество загляните! — не сдавалась Валентина Петровна, и в её голосе проскользнула почти детская обида. — Я пирог испеку, какой ты в детстве любил… С малиной и заварным кремом. Помнишь, как ты его обожал?
— Посмотрим, мам. Пока сложно что‑то планировать, — повторил Алексей, и в его тоне не было ни капли тепла.
И не заглянули. Ни на старый Новый год, ни на 23 Февраля, ни на 8 Марта. Связь с семьёй свекрови держалась исключительно на Валентине Петровне, которая металась между мужем и сыном, словно почтальон в разорванной системе доставки. Она звонила то одним, то другим, пыталась выведать, что же всё‑таки случилось, но натыкалась на вежливые отговорки и туманные "всё нормально".
Иногда Олеся слышала, как Валентина Петровна, набирая её номер, вздыхает в трубку ещё до того, как начать разговор.
— Олесенька, ты не знаешь, может, у Коли какие проблемы на работе? — спрашивала она однажды, понизив голос. — Он совсем замкнулся. Даже со мной почти не разговаривает. А на вопросы только отмахивается…
— Не знаю, Валентина Петровна, — отвечала Олеся, чувствуя неловкость. — Может, усталость?
— Да какая усталость… — бормотала свекровь. — Раньше он хоть по выходным дома бывал, а теперь приходит за полночь, уходит на рассвете. Я его почти не вижу…
Олеся не знала, что сказать. Она не могла ни утешить, ни объяснить. И не хотела.
Олеся же испытывала странное облегчение. Она была благодарна Николаю Васильевичу за его молчаливую тактику. За то, что он не пытался объясняться, не искал встреч, не устраивал сцен раскаяния. Он просто… исчез из их жизни. Оставив после себя лишь ежемесячные переводы на карту Алексея, "помощь молодой семье".
Эти переводы приходили всегда в одно и то же число — 5‑го числа каждого месяца. Алексей молча переводил их на общий счёт, ни разу не задав вопроса. Олеся тоже не комментировала. Это стало негласным правилом — не касаться темы Николая Васильевича.
Иногда, в тихие вечера, когда Алексей уже засыпал, а она сидела на кухне с чашкой травяного чая, Олеся возвращалась мыслями к тому новогоднему поцелую. И удивлялась себе — в ней не было ни гнева, ни отвращения, которых она ожидала. Только тихая, почти невесомая жалость.
Жалость к нему — мужчине под шестьдесят, всю жизнь строго следовавшему правилам, вдруг совершившего поступок, который сам, вероятно, не мог объяснить. Может, это был момент слабости? Или попытка почувствовать себя живым, настоящим, а не образцовым главой семейства?
Жалость ко всей этой истории, где взрослые люди вместо разговора выбрали путь взаимного избегания, молчания и игнора.
Но говорить действительно было не о чем. То, что случилось, уже стало прошлым. Как праздничный салют за окном — яркая вспышка, мгновение восторга, а потом лишь угасающие искры в тёмном небе. Всё прошло. Осталась только тишина.
Однажды, в конце ноября, Олеся случайно увидела в соцсетях фото Николая Васильевича — он стоял на фоне здания городской администрации, в строгом костюме, с нагрудным знаком. Подпись гласила: "Поздравляем Н. В. Смирнова с юбилеем и вручением почётной грамоты за многолетний труд".
Она долго смотрела на его лицо — всё такое же сдержанное, почти непроницаемое. Только в уголках глаз прибавилось морщин, а в волосах — седины. И вдруг поняла: он не пытается их наказать. Не играет в игры. Он просто не знает, как вернуться. Как смотреть в глаза сыну, которого он предал.
Олеся закрыла страницу и выключила телефон. За окном падал снег, укрывая город белым покрывалом. Где‑то вдали слышались детские голоса — ребята лепили снеговика. Жизнь шла своим чередом. И их жизнь тоже. Только теперь — без лишних слов. Без лишних встреч. Без лишних вопросов. Может быть когде-то они ещё раз встретят Новый год вместе, как и раньше, но это уже совсем другая история.
Спасибо за внимание!