Из нашей беседы (полная видео-версия внизу):
– Я знаю, что вам надоело один и тот же фильм вспоминать. Мы сегодня про «Москва слезам не верит» постараемся не говорить. Я, знаете, о чём подумал. У меня недавно был в эфире Денис Мацуев. И вот у него очень много намешено всего. Он и грек, и еврей, и эстонец. Такая у него смесь кровей бурная. А на вопрос про национальность Мацуев отвечает: «я – сибиряк». И я, действительно, подумал, есть такая национальность – сибиряки. Вот вы с нашего Севера, из Котласа. И мне кажется, что нельзя называть русскими поморов, людей из Архангельской губернии. Они абсолютно отдельная нация. Если сравнивать, допустим, с москвичами или с людьми из Смоленска. Никогда не задумывались об этом?
– Я как раз думаю, что это и есть настоящие русские в том смысле, что туда татаро-монголы не доходили.
– У вас, у северян, другой совершенно темперамент. Свой характер, своя энергетика. Вы считаете, что, допустим, у нас в Москве, эта энергетика очень сильно растворилась?
– Думаю, да.
– А вы давно были у себя на родине, в Архангельской губернии?
– Не так давно. Но я помню родину очень хорошо, хотя я там жила очень мало. Меня увезли слишком рано.
Но какое-то такое воспоминание, я не знаю, на генном уровне, наверное, существует во мне…
– Вы же любите повторять «я = северянка».
– Да, люблю повторять.
– Значит ощущение, что вы оттуда, в вас осталось.
– Оно именно осталось.
И, я думаю, что мне много раз напоминали об этом.
Из биографии на сайте peoples.ru:«Вера Алентова родилась в семье актёров. Отец умер, когда девочке не было еще 4 лет, и с тех пор мама часто повторяла, что всё у её Верочки будет хорошо, потому что Бог жалеет сирот и помогает им. Вскоре Вера с мамой уехали на Украину, навсегда оставив родной Север, но никогда не отрываясь от него душой. Детство Веры, как почти у всех военных и послевоенных детей, не было лёгким: еды было мало, о сладостях вообще даже мыслей не возникало, игрушки были из картона, заботливо вырезанные и разрисованные карандашом маминой рукой, из одежды одно фланелевое платье, сшитое мамой из своего старого халатика, жилье – подвальное помещение гримуборной театра, без дневного света. Мама много работала, Вера ходила в садик, потом в школу и подолгу оставалась одна с самого раннего детства».
– Вы имеете в виду супруга, который называет вас «человек по имени Нет»?
– Да. И это, я думаю, какая-то черта действительно северян.
Говорить надо по делу.
А если нечего говорить, лучше помолчать.
– Когда вы упомянули супруга (в нашей беседе до эфира), вы назвали его по имени-отчеству: «Владимир Валентинович». И я слышал в нескольких интервью, что вы все якобы к нему по имени-отчеству всю жизнь и обращались.
– Да что вы?
– Это ведь неправда?
– Конечно. Я бы сказала, возраст диктует какие-то вещи. Когда тебя начинают называть по имени-отчеству, ты не сразу к этому привыкаешь, не очень понимаешь, почему. А потом понимаешь, что, а, вот почему, угу. А потом возникает такое ощущение, что, в общем, правильнее, представляя другого человека, который в твоём возрасте, более молодым людям, называть его по имени-отчеству.
– Здесь ещё ведь такой контекст: он – режиссёр, а вы – актриса.
– Ну, Господь с вами. Ну что вы?
– Понимаю, вы же со второго курса института знакомы.
– Мы поженились на втором курсе. Мы отпраздновали золотую свадьбу. Поэтому это вот всё: «он – режиссёр, я – актриса»… Мы из одного котла.
– Помню, вы были в гостях у детей в проекте «Сто вопросов взрослому» (такая передача, где дети задают вопросы знаменитостям. – Е.Д.). И вас спросили про первое свидание. Вы сказали, что это свидание было зимой. Я понял, что вопросы задают в презумпции того, что у вас первое свидание было именно с Владимиром Меньшовым. А на самом-то деле это, наверное, какое-то школьное было свидание? Первое самое?
– Нет. Я так поняла, что они имели в виду первое свидание как раз с будущим мужем. Я отвечала про первое свидание с Меньшовым.
– А вы помните реально своё первое увлечение, свою первую влюбленность, свой первый роман в школе?
– Да, разумеется помню. Роман вышел трагичный. Поскольку это случилось в пионерском лагере, мне было 14 лет. И я очень влюбилась в одного мальчика. И мальчик влюбился очень сильно в меня. И потом я осталась на вторую смену. Знаете, в лагерях раньше было по несколько смен за лето. И случилось такое несчастье, что у меня заболело ухо. Заболело так сильно, что мне пришлось ходить с повязкой на ухе. И представляете, он тут же влюбился в другую девочку.
– Ой, как не романтично! Это, действительно, трагедия. В том-то возрасте.
– Я ходила несчастная с больным перевязанным ухом и очень переживала. И более того. Прожив длинную жизнь, я вам скажу, что эти все подростковые влюблённости, как нам, взрослым кажется, что они, ну, забудутся, это, мол, ерунда, это чепуха. Это не чепуха, конечно, нет. Потому что это очень сильные страдания. Абсолютно равные страданиям взрослых людей. Особенно, когда это первое чувство, и тебе кажется, что это вот оно, то самое – и на всю жизнь.
Романтические образы Веры Алентовой... Давайте сразу договоримся: она никогда не играла «принцесс». Она играла женщин, которые принцессам приказывают. Её романтика — это не про вздохи у окна. Это про вздох облегчения после победы в драке под названием «жизнь».
Вспомните её главные роли. Что это за романтика?
Катя Тихомирова из «Москва слезам не верит». Это же классика!
Её романтика началась с обмана и брошенности в коммуналке с ребёнком на руках. Её главный романтический жест? Не поцелуй под луной, а «Успокойся, я всё улажу», сказанное Гоше после пьяного дебоша его друзей. Её любовная линия — это не «встретились и полюбили». Это «сломала себя в директора завода, чтобы на равных поговорить с токарем-интеллигентом». И даже кульминация — не страстное признание, а тихое, выстраданное: «Поздно... Я уже давно тебя люблю». Это романтика позднего, оплаченного годами одиночества, счастья. Не дарёного, а заработанного.
А вот теперь давайте посмотрим на её самый страшный и самый пророческий образ. Светлана Васильевна из «Времени желаний».
Это же не просто «энергичная женщина». Это — первый в нашем кино полноценный портрет нового антропологического типа. Homo sovieticus в юбке, окончательно и бесповоротно перешедший на рельсы рыночной психологии ДО ТОГО, как рынок стал реальностью. Её «желания» — это не мечты. Это — техническое задание.
Смотрите, как гениально выстроен её путь. Она не злодейка. Она — продукт системы и её лучшая ученица. Система научила её: всё решают связи, блат, умение «договориться». Личное счастье — это не состояние души. Это — социальный лифт с правильным спутником. Она методично, как бухгалтер, составляет смету своей новой жизни. Нужен муж: интеллигентный, воспитанный, с положением. Нашла — Владимира Дмитриевича Лобанова (гениальный Папанов). И вот тут начинается фильм ужасов, снятый в жанре бытовой драмы.
Потому что Светлана Васильевна не любит Лобанова. Она — осваивает его. Как новую квартиру. Она проводит в его жизнь тотальный капитальный ремонт. Меняет работу, продаёт дачу, выталкивает наверх, избавляется от сына... Она искренне верит, что делает ему благо. Что её энергия, её хватка — это и есть высшая форма заботы. Она не замечает, что он в этой отремонтированной жизни задыхается. Он хотел тишины, уюта, любимой женщины. А получил — проект «Успешный муж Светланы Васильевны».
И финал — не просто смерть от сердечного приступа. Это — акт символического убийства. Убийства старого мира тихой интеллигентности, скромности, неамбициозности — новым миром тотального прагматизма, карьеризма и жажды «красивой жизни» любой ценой. Она буквально заезжает его на смерть своим неутолимым «желанием» большего.
В этом образе Алентова сыграла не женщину, а принцип. Принцип бездушной социальной инженерии, втиснутой в форму «заботливой жены». Её героиня — это авангард того самого «эффективного менеджера», который через двадцать лет будет править бал. Только вместо рынка — совминистерство, вместо IPO — обмен квартиры.
И страшнее всего, что в ней нет карикатуры. Есть ужасающая правда узнавания. Узнавания той самой соседки, родственницы, знакомой, которая «всё для семьи», «всё для мужа», но почему-то после этого «всего» мужья спиваются, сбегают или умирают. Она сыграла токсичность, одетую в халат советской хозяйки.
Поэтому «Время желаний» — это не мелодрама. Это — социальная антиутопия, ставшая документалкой. И Алентова в ней создала не просто образ, а диагноз эпохи, которая только-только начала болеть болезнью под названием «хочу всего и сразу». Болезнью, от которой её героиня так и не вылечила никого. В первую очередь — себя.
Это была одна из самых смелых и беспощадных её работ. Потому что играть откровенную стерву — легко. А сыграть монстра с лицом милой, деловой, «всем помогающей» женщины — это высший пилотаж. И ей это удалось. До сих пор холодно становится
Её героини никого не соблазняли. Они — завоёвывали или отвоевывали. Её романтика — это не розы. Это арматура, спрятанная в бетоне будней. Её любовные сцены — это часто не объятия, а разговор. Долгий, трудный, нервный разговор двух уставших, но не сдавшихся людей.
Она была мастером показывать, что настоящая романтика начинается после слова «Выдержали». После предательства, после слёз, после работы, после быта. Её лица в момент любви — это не лицо влюблённой девочки. Это лицо женщины, которая наконец-то может позволить себе роскошь — не быть сильной. На секунду.
Поэтому её романтические образы — это не эскапизм. Это — инструкция по выживанию с последующим счастьем. Без иллюзий. Зато с гарантией прочности. Она играла не «любовь с первого взгляда», а любовь наперекор всему. Самую дорогую и самую некинематографичную. Ту, за которую надо платить. И её героини всегда были готовы расплатиться сполна.