Судьба Зинаиды Серебряковой словно просится на экран, требуя воплощения в душераздирающей драме. Ранняя потеря отца, а затем и любимого мужа – какое горе! Борьба за выживание в охваченной революцией России, четверо детей, нуждающихся в материнской заботе, а затем – вынужденная эмиграция во Францию, в поисках средств к существованию. Мучительная разлука с близкими на долгие годы, забвение на чужбине и запоздалое признание на родине, словно луч света перед самым уходом… Эта канва жизни полна глубоких переживаний и драматизма.
Детство Зинаиды прошло в атмосфере подлинной творческой свободы, в богемном кругу семьи Бенуа-Лансере, где каждый был причастен к искусству. В этой семье, как вспоминала ее дочь Екатерина, рисование было естественным, словно дыхание.
Евгений Лансере, отец Зинаиды, ушел из жизни слишком рано, оставив маленькую дочь без отцовской любви. Мать, Екатерина Николаевна, талантливая художница-график, унаследовала талант от своего отца, архитектора Николая Бенуа. Дядя Зинаиды, Александр Бенуа, сыграл важную роль в ее жизни и творческом становлении, хотя и скромничал, говоря, что не был ее учителем.
В зимние месяцы семья жила в Санкт-Петербурге, в доме деда, а летние месяцы проводила в Нескучном, где и родилась Зинаида. Время проходило в чтении книг, обсуждениях, домашних спектаклях, музыке и, конечно же, рисовании – неотъемлемой части жизни семьи Бенуа-Лансере.
Изгнание из рая
Муж Зинаиды, кровный родственник, ее двоюродный брат (сын отцовской сестры), вошел в ее жизнь еще в нежном возрасте, в стенах Нескучного. Их детская дружба, тайно расцветшая в любовь, встретила понимание у родителей. Однако брачные узы не дались легко: лишь за щедрые 300 рублей нашелся священник, готовый обвенчать столь близких родичей – цена по тем временам непомерная.
В 1905 году они стали мужем и женой. Восемь лет спустя их дом наполнился детским смехом: Женя, Саша, Тата и Катя. До самой Революции в Нескучном царило их безмятежное счастье, сотканное из любви. Но в декабре 1917 года, в хаосе перемен, им пришлось покинуть родное гнездо, спасаясь от грабежей, нависших над зажиточными усадьбами.
Борис Серебряков, в отличие от артистичной родни, служил железным дорогам, часто пропадая в командировках. В 1919 году, во время очередной поездки, он подхватил сыпной тиф и, вернувшись, угас на руках Зинаиды. Ему было всего 39 – роковой возраст отца художницы, а ей самой – 36, как и матери в момент потери супруга.
Зинаида знала, что сердце ее навсегда отдано Борису. С его уходом оборвалось и ее счастье: «Так горько, так тоскливо осознавать, что жизнь позади, что летит время, и впереди лишь одиночество, старость, тоска… а в душе еще столько нежности, столько чувства, – писала она. – Я в отчаянии, все безнадежно. Хоть бы уехать, забыться в трудах, видеть небеса, природу…». Ее семейное счастье рухнуло в одночасье, подобно хрупкому замку из песка.
Единственным светом в ее жизни остались дети. Галина Тесленко, подруга художницы, вспоминала: «Красота детей Зинаиды Евгеньевны меня поразила. Каждый неповторим. Младшая, Катенька – Кот, как ее звали братья и сестры, словно фарфоровая статуэтка с золотыми кудрями и нежным личиком.
Тата, что постарше, покоряла темными, материнскими глазами – живыми, сияющими, жаждущими жизни. Шатенка, она тоже обладала ярким цветом лица. Тата оказалась живой, непоседливой девочкой, а Катя – тихоней».
«Сыновья Зинаиды Евгеньевны – разные. Женя – блондин с голубыми глазами и красивым профилем, а Шурик – шатен с темными волосами, слишком нежный и ласковый для мальчика».
Голодное существование в Петрограде
Проведя некоторое время в Харькове, где Зинаида зарабатывала на жизнь в археологическом институте, создавая зарисовки древних артефактов, она решилась перевезти свою семью в Петроград. Там, в квартире её деда, Николая Бенуа, их ждала новая реальность. Новая власть, не церемонясь, "уплотнила" Серебряковых. Художница, четверо её детей и престарелая мать были стеснены в трёх комнатах, обогреваемых лишь буржуйкой. Остальные комнаты были отданы под жильцов.
Судьба подарила им счастливое соседство в лице Сергея Эрнста, искусствоведа, и Дмитрия Бушена, художника. Благодаря им, Зинаида открыла себе новый мир, где находила отдохновение от суровой реальности, где пищей были котлеты из картофельной шелухи.
"Этой зимой мы погрузились в мир балета, — писала Екатерина Николаевна осенью 1921 года. — Зина рисует танцовщиц несколько раз в неделю, молодые балерины позируют ей, а Таточка занимается в балетной школе. Зина с альбомом отправляется за кулисы, чтобы запечатлеть балетные образы. Всё это благодаря нашим соседям, увлечённым балетом, которые дважды в неделю посещают театр".
Чтобы прокормить семью, Зинаида писала портреты на заказ. Но гонорары таяли, словно первый снег, не успев даже покрыть нужды. Мать помогала ей по дому и с детьми, но времени и сил на полноценную работу по-прежнему не хватало. «Дядя Шура советует поступить по-мужски: забыть о заботах и серьёзно заняться творчеством, — рассказывала она. — Он верит, что работа принесёт плоды, и мы сможем создать достойное существование. Но он не понимает, каково видеть голодных детей, особенно когда Шурик тает на глазах…»
Её сердце разрывалось, и она приняла решение поехать в Париж к Александру Бенуа, надеясь заработать на панно и вернуться домой. Но судьба распорядилась иначе – родная земля больше не увидела её шагов, а двоих детей она смогла обнять лишь спустя 36 долгих лет.
Парижское одиночество терзало душу…
Мечты о зарубежной жизни разбились о суровую реальность. Работа ускользала, а сердце художницы разрывалось от тоски по родным и близким, оставшимся так далеко. "Я будто призрак, никому не нужная, вечера – сплошная пытка, – писала она с болью в голосе Эрнсту и Бушену, пробыв во Франции всего полтора месяца. – Вы, конечно, осуждаете меня за эти жалобные письма из Парижа, за то, что до сих пор не создала ничего стоящего, не заработала ни гроша".
Каждую копейку Серебрякова отправляла в Петроград, оставляя себе лишь на скудное пропитание и оплату жилья. Но работы её не пользовались спросом: авангард, с его "нелепой мазней", захватил мир искусства. К тому же, Зинаида была совершенно не приспособлена к светской жизни, не умела заводить знакомства и представлять своё искусство в выгодном свете.
Это вызывало негодование у её друга, Константина Сомова. "Зина, как всегда, всё испортила, не выставив множество прекрасных работ, – писал он о её персональной выставке в Париже. – Особенно это коснулось портретов, чем она обидела и разозлила своих моделей. В итоге, она оттолкнула от себя людей, и продала всего три незначительные вещи".
Лучик надежды забрезжил, когда ей удалось вырвать из советской клетки двоих детей: сначала в Париж приехал младший сын Саша, а затем – младшая дочь Катя. Оба они пошли по стопам матери, но 15-летняя Катя взяла на себя тяжкий груз домашних забот, а брат старался внести посильный вклад в семейный бюджет. "Ее сын – очаровательное дитя, хотя ему уже 18 лет, и невероятно талантливый, – писал Сомов. – Сейчас он за гроши делает абажуры с видами Парижа для какого-то магазина, очень остроумные и милые".
Признание запоздало пришло лишь на склоне лет…
Дети стали её главными моделями, ведь натурщиков позволить себе она часто не могла. Но время шло, и Александр, превратился в востребованного художника-декоратора, а Екатерина, самоотверженно посвятившая себя матери, по-прежнему вела хозяйство и сопровождала её в поездках.
"Всё мараю своё старое лицо – моделей нет", – писала Серебрякова о поздних автопортретах, на которых, вопреки всему, представала молодой и прекрасной. И эти образы были правдивы, что подтвердила долгожданная встреча с дочерью Татьяной в 1960 году.
"Мама никогда не любила фотографироваться, я не представляла, как она выглядит, и была поражена, увидев, что она почти не изменилась. Она осталась верна себе во всём".
И, словно в сказке, за год до смерти художницы, её талант был признан. Выставки в Москве, Киеве и Ленинграде принесли ей долгожданную славу и любовь зрителей. Судьба, наконец, улыбнулась ей, подарив заслуженный хеппи-энд.