Бабушка Прасковья сидела на заваленке своего старого дома, положив на колени жилистые руки. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвета увядающей осени — багрянец, охру, бледное золото. Такой же закат она видела в тот день, когда провожала на войну старшего сына, Федора.
Ей было тогда двадцать. Приехал в их деревню молодой агроном , колхоз поднимать, после института по комсомольской путёвке . Бравый такой, молодой , чуб по ветру, интеллегент. Все девки в деревне охнули и затаились, кого же выберет молодой агроном. А Сергей и не выбирал особо , как встретил Прасковью в первый рабочий день , он к председателю колхоза шёл а она утром купаться на реку ходила. Остановились, заговорили, будто век знакомы были.. Через полгода свадьбу сыграли . Хорошо зажили, Сергей всегда с уважением , по дому старался помочь, его мать одна растила, приучила к самостоятельности . Родилось трое мальчишек-погодков — Федор, Иван, Алексей , нарадоваться на них не могли родители .
Но пришла война .В сорок первом ушёл Сергей на фронт а за ним один за другим ушли и сыночки. Много молодых ребят и постарше тогда ушли на фронт . Провожали всем селом. Девчонки плакали, матери крестились, старики молча курили. Прасковья тогда не плакала. Верила, что вернутся. Обязательно вернутся.
Сыновья не вернулись..
. Сначала пришла похоронка на старшего Федора — под Сталинградом. Через полгода — на Ивана, в Курской дуге сгорел танкистом. Алексея сперва считали пропавшим без вести, а через год соседка, чей муж служил в штабе, шепотом сообщила: попал в окружение, в плену был, после освобождения — штрафбат. И тоже тишина.
Прасковья опустила голову, проводя ладонью по шершавому бревну завалинки. Муж с войны вернулся в 46 , весь израненный , по госпиталям год валялся.. Очень переживал о сыновьях . Потом уже после войны родились дочки — в сороковых. Подарок судьбы, утешение. Анна и Мария.
Анна — умница, красавица. В Москву уехала, институт закончила , инженером стала, потом большая должность в министерстве. Приезжала редко, но писала каждый месяц. А потом письма перестали приходить. Звонок от сослуживца: "Прасковья Петровна, Анна Сергеевна заболела...". Рак. Полгода — и нет дочки. Москва, огромный город, принял ее тело в свою холодную землю. Прасковья не смогла поехать на похороны — ноги отнялись от горя, да и денег на билет не было. Для Сергея этот удар стал последним, в тот же год его не стало.
Остались вдвоём с Машенькой , младшенькой . А Машенька, характером в мать — упрямая, горячая. В ту пору часть военная недалеко от их села стояла и солдатики приходили в клуб на танцы , много тогда местных девчонок с собой увезли.. Вот и Маша военного полюбила, замуж вышла, в ГДР уехали. Сначала письма приходили регулярно, фотографии присылала: вот они с мужем у Бранденбургских ворот, вот их маленькая дочка Катюша в немецком парке.
Потом началась перестройка, и письма стали редеть. Последнее пришло в девяносто первом: "Мама, все здесь непонятно, тревожно. Мужа могут перевести. Как решим что-то — сразу напишу". Больше — ничего.
Двадцать лет тишины.
Прасковье было восемьдесят семь. Село вокруг нее вымерло — молодежь разъехалась, старики поумирали. Оставалась она да пара таких же древних старушек на другой улице. Дом ветшал, крыша протекала, но сил чинить уже не было.
В сумерках к калитке подошла почтальонка Таня, молодая женщина, что раз в неделю привозила почту, пенсию и продукты.
— Бабушка Прасковья, вам письмо. Заграничное.
Сердце у старухи замерло, потом заколотилось так, что она прижала ладонь к груди. Дрожащими руками взяла конверт. Германия.
— Помочь прочитать? — предложила Таня.
— Нет, сама.
Почтальонка, понимающе кивнув, удалилась.
Прасковья долго смотрела на конверт. Боялась. Боялась, что там известие о чём то плохом. Боялась, что там ничего важного. Боялась надеяться...
Наконец, она зашла в дом, нашла очки , подсела к столу, где посветлее и дрожащими пальцами вскрыла конверт. Фотография выпала первой. Молодая женщина с двумя детьми, улыбающаяся. На обороте: "Прасковье Петровне от внучки Катерины и правнуков Марка и Ангелины. Бабушка Мария тяжело болела много лет, но всегда говорила о вас. Она умерла год назад. Мы нашли ваш адрес в ее бумагах. Пишите, пожалуйста. Мы бы хотели познакомиться".
Письмо было длинное, на ломаном русском. Дочь Марии — Катя рассказывала о жизни, о том, что их мать часто говорила о России, о матери, о селе. Что у нее сохранились старые фотографии. Что она мечтала вернуться, но болезнь не позволила.
Прасковья читала, и слезы катились по ее морщинистым щекам, но это были не только слезы горя. В них была странная, горькая радость. Маша не забыла. Жизнь продолжилась. Где-то там, в далекой Германии, живут ее правнуки. Чужие, говорящие на другом языке, но несущие в себе частичку ее крови, памяти ее дочери.
Она подняла голову. Первые звезды зажглись на темнеющем небе. Такие же звезды видели когда-то ее сыновья в окопах, ее дочь Анна из окна московской высотки, ее Маша в чужой стране.
Прасковья аккуратно сложила письмо, прижала его к груди. Завтра она попросит Таню помочь написать ответ. Расскажет про вишневый сад, что когда-то цвел у дома. Про речку, в которой купались ее мальчишки. Про то, как пела колыбельную маленькой Маше. Про все, что помнит.
И впервые за много лет бабушка Прасковья почувствовала, что ее жизнь — не просто череда потерь, а нить, протянутая через время и пространство, которая, казалось бы, истончилась до предела, но все же не оборвалась. И пока есть кому передать память — живы и Сергей, и Федор с братьями, и Анна, и Мария. Живы в рассказах, в письмах, в этой осенней тишине, наполненной отзвуками ушедших голосов.