Татьяна Косенкова
За кулисами торжества
Санкт-Петербург, 1995 год. Город застыл на пороге перемен, где прошлое ещё не отпустило свои объятия, а будущее, окутанное туманом неопределённости, лишь робко проступало на горизонте. Старинные дворы-колодцы, словно хранители веков, шепчут забытые истории, взирая с немым любопытством и лёгкой тревогой на грядущее из стекла и бетона — то, что еще относительно недавно казалось немыслимым, почти инопланетным.
Но вернёмся в эпоху девяностых и пройдёмся по одной из центральных улочек, недалеко от Лиговки. Свернём в один из тех дворов, где исписанные временем стены, нависая над головой, создают ощущение замкнутого, обособленного мира. Здесь, кажется, каждый камень, каждая трещина, хранят свою собственную, нерассказанную историю.
Откроем дверь одной из неприметных парадных старого двора. Нет на ней кодовых замков, нет суровых строгих домофонов. Лишь массивная, скрипучая дверь, поддающаяся с усилием, впускает в полумрак. Облупившаяся штукатурка, огромные окна, давно не знавшие чистоты. Запах сырости, смешанный с резким амбре кошек, создаёт атмосферу, достойную декораций к фильму о бандитском Петербурге, который ещё только ждёт своего режиссёра.
Поднимаемся на пятый этаж. Нажимаем кнопку звонка. И вот мы в квартире, ставшей домом и убежищем для детей, лишённых родительской любви и заботы. Здесь, в отремонтированной шестикомнатной квартире со старым паркетом и новой мебелью, пробиваются ростки нового поколения, которое, несмотря ни на какие трудности, тянется к свету, к теплу, к будущему, которое они сами будут строить.
Воздух здесь пропитан неуловимым ароматом дома — тонкой симфонией знакомых запахов: манной каши, свежей выпечки, шелеста старых и новых книг, звонкого грохота игрушек. Заливистый детский смех эхом разносится по комнатам, а топот маленьких ног и тихие всхлипы сливаются в единую мелодию жизни двадцати юных душ — от малышей до восемнадцатилетних подростков. Каждый из них принёс с собой свою уникальную, зачастую трагичную историю. Эта квартира, один из первых приютов Санкт-Петербурга, стала настоящей гаванью для тех, чьи жизни были потрёпаны бурями перемен, обрушившихся и на их страну, и на их семьи.
Забота воспитателей младшей группы распространялась на самых юных подопечных, от трёх до семи лет. Эти малыши, ещё не осознавая всей сложности своего положения, находили радость в ежедневных прогулках и развивающих играх. Ласковое внимание сотрудников приюта служило им заменой родительской любви. Воспитатели и медсестра неустанно следили за их здоровьем, заботливо одевая, умывая и создавая тем самым атмосферу домашнего уюта.
Дети младшего школьного возраста, ранее не ходившие школу из-за ненадлежащего ухода, нуждались в самом необходимом: крове и питании. В приюте же их обеспечивали всем необходимым. Воспитатели провожали ребят в школу и встречали после занятий. Опрятно одетые, ничем не отличаясь от своих сверстников из обычных семей, дети с радостным шумом сбегали по школьной лестницы в холл, к гардеробу, где их уже ждали воспитатели. При этом как их одноклассники, так и родители последних даже не подозревали, что эти тёплые встречи им дарят сотрудники приюта.
В объятиях своих наставников дети находили любовь и утешение, ощущение принадлежности, радость от того, что их ждут после уроков и искренне интересуются школьными успехами и домашними заданиями. Для многих из воспитанников приюта это было нечто новое, чего они не смогли узнать, живя со своими кровными родителями.
Перед сном, уютно устроившись на двухъярусных кроватях, они внимательно слушали сказки и истории своих любимых воспитательниц. Воспитательницы, работающие сутки через двое, сменяли друг друга, даря детским сердцам, каждая по-своему, тепло и заботу.
В старшей группе царила атмосфера творчества и вдохновения. Каждый из трёх воспитателей был не просто наставником, но и настоящим кладезем знаний и умений, готовым щедро делиться ими с детьми. Помимо увлекательных экскурсий в музеи, кинотеатры и театры, они предлагали подросткам нечто большее.
Молодая аспирантка института культуры, словно фея эмоционального интеллекта, проводила захватывающие тренинги. Её занятия помогали ребятам лучше понимать себя и окружающих. Она была настоящей душой приюта, вдохновляя воспитателей свежими идеями и создавая в коллективе детей и взрослых атмосферу искренней дружбы и тепла.
Её коллега, скромный и интеллигентный молодой человек, посвятил себя приюту практически с самого его основания. За пять лет работы он не только делился с детьми своими знаниями в области археологии и астрономии, но и вместе с ребятами отправлялся в настоящие приключения. Они исследовали таинственные Саблинские пещеры под Санкт-Петербургом, в многодневных лыжных походах покоряли суровые Хибины, прокладывая путь сквозь бескрайние снега и ночуя под звёздным небом в большой палатке с потрескивающей в ней печью. В древнем Новгороде они присоединялись к археологическим экспедициям. А ещё он вместе с ребятами ставил по случаю праздников в приюте остроумные и забавные концертные номера.
Елена Алексеевна щедро расцвечивала будни воспитанников. Её мастерство открывало детям волшебный мир вязания и лепки из глины. Яркие стенгазеты, созданные ею, становились живым отражением жизни приюта, наполняя её неожиданным юмором. Зимой она организовывала однодневные лыжные походы. Ребята скользили по заснеженным трассам в районе Орехово, учились преодолевать дальние расстояния, изучали способы преодоления подъёмов на лыжах и уверенно мчаться с гор вниз среди величественных елей и сосен Карельского перешейка. Эти незабываемые, часто забавные моменты, запечатлённые на плёнку, навсегда остались не только на пожелтевших страницах личных фотоальбомов, но и в сердце каждого из ребят.
Подобно Елене Алексеевне, ни один из воспитателей не имел профильного педагогического образования. Когда-то все эти женщины, как и их единственный коллега-мужчина, были частью большого мира — сотрудниками крупных предприятий и научно-исследовательских институтов. Но вихрь перемен, известный как перестройка и конверсия, смел их с привычных карьерных путей, оставив наедине с неопределённостью. Судьба привела сюда, в этот приют, где их, казалось бы, утраченный научный и творческий потенциал обрёл новое, неожиданное применение. Их хобби, увлечения и навыки, опыт и умение создавать домашний уют стали бесценными в заботе о детях.
Все они умели зажигать в ребятах праздничное настроение. И в подготовке ко дню рождения директора они сами сочиняли тексты песен, шили и перешивали костюмы из того, что было на складе, создавали декорации и подбирали наряды для каждого ребёнка. По ночам, пока дети спали, воспитатели писали сценарии, готовили номера, вкладывая всю душу в подготовку каждого выступления. Они хотели подарить директору незабываемый день, наполненный искренней детской любовью и признательностью. Это был и шанс научить ребят очень важному — как отмечать праздники, ведь для многих из них день рождения был неведомым чудом. В стенах приюта каждый ребенок знал, что его всегда ждут торжественные поздравления.
К празднику директора малыши разучивали песню «Крылатые качели». Их звонкие, полные детской непосредственности голоса, еще не совсем уверенные, но такие искренние, эхом разносились по комнатам.
Везде было предпраздничное оживление. Дети, от мала до велика, были вовлечены в этот грандиозный, по меркам маленького государственного учреждения, проект. Старшие ребята учили стихи, репетировали танцы, а малыши старательно мастерили открытки, украшая их блёстками и яркими рисунками.
Восемнадцатилетний Адам, единственный из старшей группы, был в стороне от предпраздничной суеты. Его кожа, бархатная, как самая тёмная ночь, хранила тайны, а в глубине тёмных глаз, казалось, отражалась вся палитра его непростой жизни. Детский дом, приют — лишь мимолётные станции на пути, который он проходил в одиночку. Лёгкая усмешка иногда трогала его губы: он видел то, чего не замечали наивные взрослые, погружённые в хлопоты. Жизнь, полная испытаний, оставила неизгладимый отпечаток в его умном взгляде, наполнив его непробиваемым скептицизмом.
Вера, невысокая семнадцатилетняя девушка, носила на своём некрасивом, асимметричном лице печать судьбы, как эхо пьяного зачатия и родительского отречения. В её серых, вечно ищущих поддержки глазах таились зависимость, желание угодить и понравиться каждому. Она жаждала любви и в каждом мальчике видела потенциального ухажёра, надеясь, что кто-то сможет разглядеть за невыдающейся внешностью её ранимую душу.
Шестнадцатилетний Петя был словно вылеплен скульптором. Стройная, пропорциональная фигура, правильные черты лица– он мог бы стать моделью или героем романтической повести. Но за этой безупречной внешностью скрывались особенности в психическом развитии, которые делали его жизнь, и жизнь окружающих, непростой. Петя всегда был опрятно одет, его одежда была чистой и выглаженной, словно он готовился к важному приему, а не к очередному дню в приюте.
Поиск подходящей для него школы стал для специалистов по социальной работе настоящим испытанием. Предыдущее учебное заведение, устав от его непредсказуемого поведения, отчислило Петю. Пол года он провел в приюте, дни его тянулись однообразно, без звонков, уроков и школьных друзей. Изредка, воспитатели или медсестры сопровождали его в величественное здание в центре города.
Там, в просторных кабинетах с лепниной и высокими потолками, Центральная психолого-медико-педагогическая комиссия проводила комплексное обследование подростка. Задача комиссии заключалась в своевременном выявлении особенностей его физического и психического развития и подготовке рекомендаций по дальнейшему обучению и воспитанию.
Приближался день рождения директора, и для Пети это означало одно: нужно сделать подарок. Он притащил с помойки массивный паркетный блок, полный решимости превратить его в стол. Подросток выпросил у заведующего АХО наждачную бумагу и с головой ушёл в работу, мечтая о том, как грубый материал преобразится в нечто красивое. Поиски ножек для стола были полны разочарований — попадались лишь какие-то палки. Но однажды, к его искренней радости, на той же помойке он обнаружил настоящие балясины! Петя был вне себя от счастья.
На помойку он пробирался тайком, несмотря на запреты. Петру объяснили, что мусорные баки — это место для бытовых отходов, и подчеркнули опасность заражения инфекциями из-за грязи, насекомых и грызунов. Однако, привыкший к другому образу жизни в семье, Пётр не видел в этом угрозы. Он был убеждён в своей правоте и готов был доказывать это, демонстрируя на собственном примере, что опасения взрослых преувеличены. Мусорные баки манили его, и Пётр сам вызвался выносить мусор из приюта, пользуясь тем, что не все сотрудники знали о запрете допускать его к помойке.
Воспитатели неоднократно просили Петю шлифовать своё изделие на лестнице, но он упорно со скандалом тащил свои «сокровища» в комнату к кровати, чтобы работать сидя. Пришлось организовать ему место со стулом и табуреткой на лестничной клетке. Петя очень боялся, что директор увидит подарок и обрадуется раньше времени. Чтобы не допустить такой трагичной для парня ситуации, воспитатели предложили ему работать по вечерам и в выходные. Мальчик согласился и тогда уже Петя каждый день мучил всех новым вопросом: «Ушёл директор или нет?»
Высокая, стройная, с пронзительными серыми глазами, Виктория держалась отстранённо, словно глядя на всех свысока. Её мир вращался вокруг собственного отражения в зеркале, где каждая деталь внешности тщательно выверялась. Макияж был её второй кожей, без которой она не решалась показаться миру. После уроков девушка исчезала на долгие часы, возвращаясь лишь с наступлением темноты. Любые намёки на бытовые обязанности вызывали у неё резкое возмущение: «Я здесь ничего не пачкаю, почему я должна убирать?» Эта холодная отстранённость была её щитом, призванным скрыть глубокую рану, — стыд и боль от того, что её домом стал приют.
Несмотря на прошлый опыт алкоголизма, семнадцатилетний Тимофей в приюте проявил удивительную стойкость, успешно избегая соблазнов. Он чётко осознавал, что учёба — это его путь к лучшему будущему, и воспитатели в этом ему активно помогали. Их способность заинтересовать, найти индивидуальный подход и вдохновить своим примером оказалась решающей. Тимофей стремился к достойной жизни и с искренней благодарностью принимал каждую возможность, которую предоставлял приют. Здесь в отличие от прежних праздников, омрачённых пьяным куражом неблагополучных родственников, он чувствовал необходимость соответствовать высоким стандартам, установленным коллективом приюта. Поэтому к предстоящему празднованию дня рождения директора он подготовился особенно тщательно: выгладил рубашку и брюки, разучил слова песни, предвкушая радостное событие.
Накануне торжества стены приюта наполнились не только предпраздничной суетой, но и особенным, волнующим событием. Прибыли спонсоры из Швеции, и среди них были те, чьё появление стало для многих детей лучом надежды. Особым символом грядущих перемен оказалась супружеская пара, успевшая сродниться с двумя воспитанниками приюта — близнецами Ваней и Саней. Мальчики даже уже ездили к ним в гости в Швецию.
Гости приехали в приют, когда ещё раннее утро окутывало дом тишиной, а Ваня и Саня, как и все другие дети, досматривали сны. Это был особенный визит: супруги завершили все формальности с оформлением документов на усыновление и приехали, чтобы навсегда забрать рыжеволосых, веснушчатых мальчишек в новую, полную любви и заботы жизнь. Будущая мама, статная, с безупречной причёской и в элегантном брючном костюме тихонько присела у их кроватей. Она не хотела нарушать безмятежный сон и лишь с безграничной нежностью любовалась спящими мальчиками. Высокий, рыжеволосый, немного смущённый супруг стоял рядом. Её взгляд, полный материнской любви и предвкушения, время от времени искал глазами мужа, словно говоря: «Посмотри, какие они у нас чудесные!» И он с такой же теплотой и радостью рассматривал своих будущих сыновей.
Вскоре для семилетних Вани и Сани начнётся новая, счастливая глава: собственный дом, любящие родители и, наконец, настоящая, крепкая семья.
Спонсоры привезли с собой щедрые подарки для всех воспитанников. Когда дети проснулись, им подарили яркие игрушки, мягкие одеяла и сладкие угощения. Гости с лаской брали на руки малышей, говорили с ними на непонятном языке, а дети с восторгом делились своими историями, не переживая, что их не понимают — главное, что им улыбаются, ими любуются. Глаза малышей, ещё не успевшие потускнеть от разочарований, светились счастьем от того, что их любят и обнимают. Для них это был настоящий праздник, проблеск того самого нормального детства, которого им так отчаянно не хватало.
Директор, невысокий, светловолосый человек, с усталыми, но добрыми глазами, обычно редко появлялся среди детей. Лишь изредка он останавливался в коридоре, с улыбкой наблюдал за малышами и, смеясь, отвечал на их забавные вопросы. В исключительных случаях к нему направляли самых неугомонных. Фраза «Вас вызывает директор», как предвестник неизбежных перемен к худшему действовала на шалунов приюта весьма эффективно.
Но сегодня всё было по-другому. Директор пришел в гостиную, в самое сердце детского мира, демонстрируя иностранцам свою вовлечённость. В этой демонстрации единения с воспитанниками можно было бы усмотреть нечто от знакомой всем манеры поведения вождей и прочих лидеров. Но его взгляд, казалось, проникал в душу каждого ребёнка, пытаясь уловить страхи и мечты, понять, что скрывается за сияющими улыбками и блестящими глазами.
Среди этого вихря радости и восторга малышей выделялась почти взрослая Вера. Она изо всех сил старалась произвести впечатление на гостей, настойчиво рассказывая им что-то о себе по-английски и смущённо улыбаясь в ответ на их дружеские объятия и подарки. Её счастье было почти осязаемым, а волнение — настолько сильным, что начинало настораживать воспитателей. Казалось, в этот момент весь мир для неё сузился до этих ярких мгновений, до ощущения внимания со стороны иностранных гостей.
Шведские гости подарили детям незабываемые моменты, оставив после себя тёплые воспоминания. Они увезли с собой Ваню и Саню, которые попрощались со всеми — и со взрослыми, и с ребятами.
В последний раз мальчики спустились по знакомой старинной лестнице, прошли вдоль обветшалых стен дома дореволюционной постройки, ставших им родными, сели в машину, ожидавшую во дворе-колодце. И навсегда покинули Петербург.
А всего в двух трамвайных остановках от приюта, в пустой комнате коммунальной квартиры с облезлыми обоями, осталась их родная мать. Лишённая родительских прав, она, казалось, забыла о своих сыновьях. Однажды, нарушив запреты, воспитательница тайно отвезла Ваню и Саню к матери, по которой они так скучали и к которой мечтали сбежать. Однако, увидев её состояние, мальчики больше не просили о встрече.
С собой в новый дом Ваня и Саня взяли альбомы с фотографиями, на которых были запечатлены яркие моменты короткого периода их жизни в приюте. Вот они вместе с другими ребятами на лыжах, с поднятыми вверх палками, стоят на покорённой снежной вершине в Орехово; вот они в залах музеев; а вот втроём со своим другом, обнявшись, стоят на коньках на катке в парке Победы.
Останутся ли эти воспоминания в их сердцах? Будут ли помнить они, как их здесь любили, как воспитатели терпеливо помогали с уроками, учили первым буквам и цифрам? Будут ли вспоминать занятия в кружке «Умелые руки» во Дворце пионеров имени Жданова (ныне — Аничков дворец)? Этого мы не знаем. Со временем их звонки воспитателям будут всё реже и реже. Международная связь и угасающее владение русским языком постепенно окончательно отдалят мальчиков от прежней жизни.
С наступлением вечера, когда последние лучи солнца пробивались сквозь чистые окна гостиной, в комнате после отъезда гостей царила умиротворённая тишина. Утомлённые дневными играми, прогулками, репетициями и общением с иностранцами, одни малыши мирно дремали на коленях воспитателей, другие же, прижавшись к Вере, погрузились в просмотр детской телепередачи, пока она сама задумчиво наблюдала за происходящим на экране.
Адам, погружённый в научный детектив, сидел в углу. Время от времени он поднимал взгляд, его лицо оставалось непроницаемым, пока он ждал, когда освободится воспитатель старшей группы. Адам любил беседовать со взрослыми о жизни, философствовать и играть с ними в шашки.
Тем временем Петя с явной гордостью демонстрировал результат своих стараний — нелепый стол, занявший центральное место в комнате.
Тимофей же, полный энтузиазма, активно помогал взрослым: перетаскивал мебель, расставлял стулья для гостей, предвкушая грядущее торжество.
Виктория держалась особняком, с лёгким оттенком пренебрежения наблюдая за происходящим. Единственным, кто вызывал её интерес, был Адам, но он, казалось, не уделял ей ни малейшего внимания.
Следующий день, день рождения директора, тоже начался с предвкушения. Все с волнением ожидали вечера, когда около пяти часов должен был начаться праздник. Большая гостиная преобразилась: скамейки и стулья были расставлены с заботой о комфорте каждого гостя. Днём на кухне царила суета: незнакомые женщины хлопотали, готовя аппетитные салаты, бутерброды с колбасой, с сыром, а также искусно скрученные рулетики из ветчины. Открывались банки с соленьями. Все угощения аккуратно накрывались плёнкой перед тем, как отправиться в холодильник.
Долгожданный вечер наконец-то распахнул свои двери. Зал мгновенно наполнился оживлением: спонсоры, представители районной и городской администраций, сотрудники отдела опеки и попечительства занимали свои места. Директор с едва уловимым волнением в голосе тепло приветствовал каждого гостя. На задних скамьях расположились те, кто ежедневно поддерживал жизнь учреждения: кладовщица, бухгалтер, медсёстры, уборщица, социальный работник, заведующий АХО, водитель и воспитатели. Между ними мелькали дети, не задействованные в выступлениях.
Нарядные воспитанники приюта, словно маленькие звёздочки, замерли в ожидании своего выхода на сцену. Сцены как таковой не было — лишь освобождённая часть гостиной, импровизированная площадка для выступлений.
Открывали программу самые юные артисты — малыши. Под нежное звучание пианино, за которым уютно расположилась одна из воспитательниц, крошечные ангелочки — мальчики в белоснежных рубашках с элегантными бабочками и девочки в воздушных платьицах — исполнили трогательный танец «Хлопали ладошки, танцевали ножки». Их крошечные ножки старательно выбивали ритм, ручки синхронно взлетали в воздух. Воспитатели, помнящие, какими они были ещё совсем недавно, искренне радовались успехам их адаптации.
За малышами последовали дети постарше. Они с выражением читали стихи, а затем исполнили всеми любимую песню «Крылатые качели». Взрослые в зале умилённо улыбались, а у некоторых на глазах блестели слёзы.
Аплодисментами был награждён и номер старшей группы. Дети и трое воспитателей, облачённые в колоритные русско-деревенские костюмы, вышли на импровизированную сцену, держа за руки ребят младшей группы, одетых в том же стиле. У одного из старших мальчиков в руках красовалась яркая, искусно расписанная имитация баяна. Под видом сложной конструкции с нарисованными кнопками и мехами скрывалась обычная коробка, а в ней — магнитофон. Из него звучала мелодия, сыгранная на баяне мужем одной из сотрудниц. Под эту «тайную» музыку дети и воспитатели дружно запели: «Ой, цветёт калина...»
Песня, переделанная на новый лад, отражала бытовые забавные эпизоды из жизни приюта и носила комплиментарный характер в адрес директора. Слова с юмором и припевом: «Милый наш, хороший, догадайся сам», — тронули сердца всех присутствующих.
Когда настал момент вручения подарков, вышел Петя, сжимая в руках результат упорного труда, и направился на сцену. Люди оценили подарок необычного ребёнка: отшлифованный квадрат тяжёлого паркета с ножками от какой-то ограды. Директор, увидев этот необычный, но такой искренний презент, не смог сдержать улыбки. Раздались аплодисменты, и все присутствующие ощутили теплоту этой трогательной сцены.
Администрация выразила директору свою признательность, вручив ему почётную грамоту за неустанный труд.
Концерт подходил к своему завершению. Важные гости, обменявшись прощальными реверансами со взрослыми и провожающими их детьми, покинули уютную квартиру-приют. В просторной гостиной, где ещё недавно звучали официальные речи, воцарилась атмосфера непринуждённого веселья. На банкет пригласили только особо ценных благотворителей и тех сотрудников приюта, которые были родственниками и ближайшими друзьями директора. Истинных же хозяев этого дома отправили подальше, дабы они не мешали имениннику и его гостям веселиться. Малышей увели в дальнюю игровую комнату, средних и старших попросили посидеть на кухне, которая служила и столовой.
Тем временем в гостиной уже накрыли стол. В воздухе витало предвкушение настоящего пиршества. В прихожей не умолкала суета: мужчины деловито сновали по коридору, перенося из кабинета директора коробки с угощениями и ящики с напитками.
Елена Алексеевна и Анжела Викторовна, воспитательница средней группы, оказались на кухне вместе с подростками. Несмотря на то, что дверь не была заперта, им было поручено не выпускать детей. Единственным исключением было, если кому-то из ребят понадобится в туалет. В таких случаях воспитательницы должны были проверить коридор на отсутствие нетрезвых взрослых и сопроводить ребёнка.
Дети были искренне озадачены случившимся. Особенно тяжело это переживал Петя, вновь и вновь спрашивая: «Как же так? Мы так старались для них, а они так с нами!» Он жаждал ответа, но взрослые только опускали глаза, не находя слов, чтобы ответить на вопросы подростка, который всё больше закреплялся в мысли: «Что-то рухнуло… Что-то не так…» Он ждал зеркального отражения в отношениях. Ведь этот ребёнок с особенностями развития воспринимал мир как свою, но справедливую реальность, где на добро отвечают добром, а на прямой вопрос — прямым ответом.
Покормив детей обычным ужином, воспитательницы развлекали ребят играми и шарадами, но время шло, и напряжение в воздухе нарастало. Младшие, подростки, казалось, принимали происходящее как должное, хотя и не могли усидеть на месте, шаля и бегая по кухне. Ребята же постарше были возмущены тем, что их всех держат в этом помещении.
Исключительно утончённая и ранимая Анжела Викторовна без конца повторяла: «Какой кошмар! Я просто не могу». Старшие подростки держались из уважения к воспитателям, хотя тоже время от времени подходили к двери и говорили: «Да пошли они все, чего мы тут будем сидеть?»
С каждой минутой становилось всё труднее оправдывать поведение взрослых. Но была надежда, что они скоро закончат. Дело в том, что Елена Алексеевна прошла в гостиную, нашла директора и спросила у него: «Вы скоро закончите?» «Да, да», — ответил ей пьяненький директор. — Скоро, скоро».
Она вернулась к детям и, когда все уселись за большим столом под мягким светом абажура, начала увлечённо рассказывать о ладожских шхерах. Она делилась самыми яркими впечатлениями от своих походов на байдарке по Ладоге и Вуоксе. «Представьте себе, — говорила Елена Алексеевна, — вода в озере была настолько прозрачной, что даже картофелина, случайно упавшая с высокого скалистого берега, казалась бесконечно падающей в бездонную глубину!»
Она с восторгом описывала пейзажи: «Бесчисленные скалистые острова, покрытые соснами, словно рассыпаны по огромному озеру, где не видно берегов. А как же здорово было проплывать по узким, тихим проливам между гигантских, заросших высоким лесом, ровных скал!» Говоря это, она поднимала глаза вверх и указывала рукой куда-то за пределы потолка. «Один такой пролив, кстати, — продолжала она, — называется „Кочерга“ — он очень узкий и длинный, выглядит так, будто его вырубили в огромной горе!»
Вплетая в рассказ картины внезапных штормов на Ладоге и захватывающие приключения, Елена Алексеевна внимательно следила за реакцией слушателей. Дети и подростки представляли, как байдарки воспитательницы и её друзей в ночном шторме разбивались о скалы, не имея возможности пристать к берегу. Их бросало о камни. Но, к счастью, незнакомые туристы с одного из островов, размахивая фонарями в темноте, указали им путь к спасительной песчаной бухте. Своими воспоминаниями, как после таких испытаний, они, промокшие, грелись у костра, пели туристические песни под гитару под бездонным звёздным небом. Елена Алексеевна создавала атмосферу, которая отвлекала детей от суеты за дверью.
Подростки выражали большое желание тоже отправиться в путешествие. Елена Алексеевна обещала, что весной, в каникулы, обязательно организует лодочный поход по Вуоксе. В приюте есть и палатки, и спальники. Дети, перебивая друг друга, тоже начали делиться своими воспоминаниями об отдыхе: кто на даче, кто в деревне, кто в лагере. А также рассказывали о рыбалке, о грибах и ягодах, о купании в речке. Только Вика недоумевала: «Как можно жить в палатке и готовить на костре? Что в этом хорошего? Зачем куда-то плыть? Фу, ещё таскать тяжёлый рюкзак!»
Между тем из коридора доносилось невесёлое, даже какое-то аморальное веселье взрослых. Адам не удержался и просунул кудрявую голову в дверную щель, а потом обернулся к остальным с таким выражением на своём тёмном лице, что все с любопытством уставились на воспитателей, желая тоже заглянуть в коридор, по которому передвигались взрослые. «Закрой, пожалуйста, дверь. Адам, я вижу в тебе помощника, а не детского подстрекателя», — призывно сказала одна из воспитательниц. Он тут же, обращаясь к ребятам, властно скомандовал: «Всем сидеть!» На расспросы: «Что там?», отвечал коротко и строго: «Ничего».
Биография Елены Алексеевны — это летопись преодоления. Её отпуска были не временем для отдыха, а для покорения стихий. Она шагала по тропам Кавказских гор, взбиралась на вершины Алтая, а зимой спускалась на горных лыжах по заснеженным склонам Эльбруса. Не страшась бушующих вод, она покоряла их на байдарке, демонстрируя поразительную выносливость и несгибаемую волю. Казалось, эта воспитательница закалена для любых испытаний. С подростками она с лёгкостью и юмором находила общий язык, мастерски разрешая самые запутанные конфликты. Ребята любили её, доверяя её советам. Для них и для неё самой моменты их общения были наполнены искренней радостью и беззаботностью, и каждую её смену ребята ждали с нетерпением, как встречу с близким человеком. Однако, когда дело доходило до отстаивания справедливости перед администрацией, где требовалась непоколебимая твёрдость, Елена Алексеевна преображалась, становясь удивительно уязвимой. Она избегала любых столкновений, особенно если свидетелями могли стать дети. В такие моменты, вместо решительного «удара кулаком по столу», чтобы пресечь несправедливость, она предпочитала кроткие просьбы и долгое, терпеливое ожидание.
Но время шло, и разговоры, даже самые задушевные когда-то, заканчиваются. Младшие дети, утомлённые пребыванием в замкнутом пространстве, начали устраивать потасовки, что-то хватали на кухне. Старших это возмущало, они их одёргивали и не хотели быть с ними в одном помещении. Воспитатели всех успокаивали. Внезапно на кухню заглянула социальный педагог. Она была сильно навеселе, и от её обычной строгости и даже жёсткости не осталось и следа.
— Ну, что? Как вы тут? — спросила она.
Заметив осуждение на лицах подростков, она произнесла заплетающимся языком:
— Да! Милые мои, в жизни каждой женщины бывают моменты, когда ей надо расслабиться!
— Да, да, будем знать, будем стараться соответствовать! —быстро согласилась с педагогом Вика.
Раздался смех. Женщина, покачиваясь, обвела всех мутным взглядом, в котором читалось: «Я вас всех запомнила», — и удалилась. Воспитатели успели лишь крикнуть ей вслед, призывая скорее заканчивать вечеринку.
В столовой царила атмосфера ожидания. Анжела Викторовна принесла из игровой, служившей одновременно библиотекой и классом, книги и альбомы для рисования. С доброй улыбкой она раздавала их детям. Младшие подростки неохотно рассматривали картинки.
Тем временем, в углу кухни-столовой, у небольшого столика развернулась тихая партия в шашки. Елена Алексеевна с сосредоточенным выражением лица двигала фигуры, а напротив неё сидел Адам. Он был единственным, кто часто обыгрывал её.
Постепенно по мере того, как пластмассовые шашки перемещались по деревянному клетчатому полю, между ними завязался откровенный разговор. Адам, обычно немногословный, начал рассказывать о своём прошлом, о детском доме, который долгие годы был его домом, пока его не расформировали. Голос Адама, обычно спокойный, приобрёл горькие нотки, когда он говорил о судьбах своих бывших товарищей.
— Знаете, Елена Алексеевна, — начал он, задумчиво глядя на доску, — многие из моих старших друзей, когда выпускались из детдома, потом попадали в неприятности. Становились преступниками или просто терялись в жизни. — Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, — я не хочу сказать, что в детских домах работают плохие, злые люди. Нет. Но если у тебя группа из 35 человек, невозможно всем уделить внимание, учитывать индивидуальные особенности и воспитывать личность в каждом. Невозможно физически, да и мало кому это нужно, поскольку коллективным сознанием управлять всегда удобнее.
Елена Алексеевна слушала. Она видела в глазах Адама не просто обиду, а глубокое понимание системных проблем.
— Жизнь детей в детдоме подчинена коллективному расписанию, — продолжал Адам. — Они строем ходят в столовую, в туалет, в театр. Всё по часам, всё одинаково. Семья, какая бы она ни была, в той или иной мере учитывает особенности ребёнка, например, что он хочет сегодня на обед, каким видом спорта хочет заниматься. А там… там всё одинаково.
Он сделал паузу, словно собирая слова, которые долго копились внутри.
— Нас, детдомовцев, чаще других детей водили по музеям, паркам, на концерты. Везде мы видили сверстников, которым родители покупают сладости и мороженое. Летом мы даже ездили на юг, но и там ходили строем, мимо соблазнов. Я не жалуюсь, просто есть с чем сравнивать. Здесь, в приюте, вот, вы приносите нам домашнее варенье, огурцы и помидоры там с вашего огорода. Воспитатели часто покупают детям вкусняшки на прогулках.
Елена Алексеевна кивнула улыбаясь вспоминая как любят дети угощения, её глаза, тепло с пониманием, смотрели на Адама.
— Да, я понимаю, о чём ты говоришь, — мягко ответила она. — Я бывала в детских домах, навещала наших бывших воспитанников. У нас здесь были две девочки по фамилии Очередные. Бывало много забавных моментов, когда мы, воспитатели, говорили: «У нас Очередная плакала, потому что двойку получила» или «Я сегодня утром Очередных к стоматологу водила».
Она опять улыбнулась, вспоминая.
— Так вот, когда мы приехали к ним в детский дом, всё казалось хорошо. Девочки с гордостью показывали нам свои поделки из бисера, вели в комнату с двадцатью одинаково заправленными кроватями. А свои поделки они держали под подушкой. У них даже личных тумбочек не было. Всё общее, всё унифицированное».
Елена Алексеевна с грустью покачала головой глядя на густые, коротко подстриженные черные кудри Адама, на его темное, симпатичное юношеское лицо метиса. И подумала: он не говорит главного, того, что его действительно волнует. В детском доме, в большом и шумном коллективе, ему, конечно, приходилось куда сложнее, чем здесь, в приюте, где его уважают все — и дети, и подростки. Она продолжила
— В приюте, согласна, в этом плане ситуация лучше. Но это всё равно не дом. Иногда, когда мы с детьми из приюта бываем в общественных местах, например, в метро, я замечаю схожие ощущения. Пассажиры разглядывают нас — детей разного возраста и меня — пытаясь угадать: «Это многодетная мама?» Недавно в парке меня так и назвали, предложив пройти на аттракционы всей нашей группе. Воспитатели рассказывали, что бывали случаи, когда пассажиры в метро подходили и давали деньги на угощение для детей. Вероятно, они догадываются, что это дети из приюта, несмотря на то что благодаря спонсорам одеваем детей хорошо.
Адам вздохнул, глядя на доску обдумывая следующий ход.
— Детдомовцы учатся в обычных школах вместе с детьми из семей. Если здесь одноклассники не знают, что мы из приюта, то там и подход учителей к нам был совсем другим. Куча стереотипов, негативное отношение. Иногда оправданное, конечно: со стороны детдомовцев встречается гораздо больше хамства, хотя им и объясняют, что взрослых надо уважать. Воспитатели там постоянно меняются. Нет такой ценности личного общения, как здесь. Но авторитетных взрослых я не могу больше видеть и среди тех, кто сейчас здесь, в гостиной. Теперь я могу только их использовать. Воспитатели здесь классные, а в детский дом, в мой, во всяком случае, приходили работать такие люди: отсидели, отчёт написали и пошли. Не все такие, конечно, но большинство.
Адам опустил взгляд на шашки.
— Там никто не спрашивает, какие оценки ты сегодня получил. Понимаете, ценность этих оценок сразу падает. Я не знаю, как делать домашнее задание, и мне никто не подскажет. Появляется злость: к школе, к учителям, к самому себе.
Елена Алексеевна медленно кивнула. Она часто беседовала с Адамом и сейчас видела перед собой не просто умного парня, а человека, прошедшего через многое и сумевшего сохранить способность к анализу и рефлексии. В его словах звучала не только боль, но и надежда — надежда на то, что кто-то услышит, поймёт и, возможно, сможет что-то изменить. Партия в шашки была забыта. Сейчас важнее было другое — услышать и понять.
Елена Алексеевна отложила шашки и посмотрела на молодого человека.
— Адам, — мягко начала она, — я очень ценю, что ты делишься со мной этим. Но ты сам — яркий пример того, что даже в самых сложных обстоятельствах можно сохранить себя, остаться человеком. Если ты умный, думающий, способный к сочувствию, значит, ты не сломался, Адам. Ты вырос, у тебя есть будущее. Злость, которую ты чувствуешь, — это тоже энергия. Важно направить её в правильное русло. Направить на то, чтобы учиться, чтобы развиваться, чтобы доказать себе и другим, что ты можешь больше.
Адам посмотрел на доску с шашками, потом на книги, потом снова на Елену Алексеевну. В его взгляде читалось новое решение. Решение не просто выжить, а жить. И, возможно, даже преуспеть. Он взял одну из книг, лежащих на столе, и открыл её. На обложке была изображена яркая иллюстрация, обещающая захватывающее приключение. Адам улыбнулся.
Беседа была прервана, поскольку одному ребёнку понадобилось в туалет. Елена Алексеевна оставила недоигранную партию и повела его в уборную. Зайдя туда, они обнаружили, что унитаз доверху наполнен отходами пищи, которую не приняли желудки уважаемых гостей. Елене Алексеевне пришлось взять детские горшки из комнат малышей и предложить подросткам воспользоваться ими в душевой. Парни смущённо засмеялись и наотрез отказались от предложенной перспективы.
Анжела Викторовна, узнав об этом, схватилась за сердце, шепча на ухо Елене Алексеевне: «Слушайте, вы меня простите, если я вас подведу, но, кажется, я сейчас всё брошу и уйду домой. Пусть меня уволят, пусть денег не заплатят. Я в таких условиях работать не могу. Такого бардака я в жизни не видела. У меня интеллигентная семья. А вы так можете? У вас дома тоже так празднуют?»
— Я не могу оставить детей. Можете уйти. Я останусь, — ответила Елена Алексеевна, задетая неуместной язвительностью коллеги. — Давайте попробуем ещё раз сказать им, чтобы заканчивали.
— Я на вас удивляюсь, — проговорила Анжела Викторовна. — Давайте вместе уйдём. Пусть они как хотят, так тут... Если мне в трудовую книжку впишут «Уволена за прогул», я тут же поеду в Комитет по социальным вопросам и расскажу всё, что здесь происходит.
Анжела Викторовна говорила всегда тихим голосом, её речь была немного манерной и растянутой. Всё в ней, включая взгляд, кроткий и загадочный, намекало на аристократическое происхождение. Находясь в приюте, она постоянно боялась, что дети её обворуют, поэтому всю рабочую смену, включая ночные часы, держала свою сумочку на верёвочке на шее, пряча под свитер. Ночью она спала, обнимая её, словно драгоценность. Коллеги-воспитатели советовали ей пришить внутренний карман для кошелька, но Анжела Викторовна опасалась, что украдут не только деньги, но и расчёску, и саму сумочку. Она панически боялась чесотки и педикулёза. Хотя все дети в приюте проходили тщательное медицинское обследование. Ирония судьбы заключалась в том, что именно она, однажды, подхватила педикулёз, когда заглянула на минутку в изолятор, где находилась только что поступившая в приют девочка.
Вдруг дверь на кухню распахнулась, и вошла повариха приюта — по совместительству тёща директора. Она поставила на общий стол остатки с праздничного стола: бутерброды со шпротами и яйцами, торжественно произнеся: «Угощайтесь! Мои фирменные!» «Я хлеб натираю чесночком, потом чуть-чуть сливочным маслицем, а на рыбку — капельку майонеза и травку», — с гордостью она поделилась секретами своего мастерства. Воспитательницы восхитились кулинарным искусством этой важной в приюте персоны.
«Сейчас я вам конфеты принесу», — ответила повариха. Она вышла за дверь и вскоре вернулась с двумя пакетами. Высыпав из одного в большую тарелку шоколадные конфеты, она удалилась.
Конфет хватило, а разделить сложные бутерброды оказалось непростой задачей. Дети с пристальными взглядами и шумными подсчётами следили за каждым движением. Когда, наконец, было установлено, что ни одна половинка не пропадёт, на кухню вошёл пятнадцатилетний сын директора. Он приветливо улыбнулся, поздоровался и, оживлённо болтая, направился к подносу. Присутствующие наблюдали, как три бутербродные половинки одна за другой исчезли у него во рту. Никто не осмелился произнести ни слова. Младшие подростки, с недоумением и явной печалью, уставились на опустевшую часть подноса.
Вера, Вика, Адам и Тимофей демонстративно отказались от своих порций. Но сынок директора, весёлый и беззаботный, налил себе из чайника в кружку водички, попил и продолжил прогулку по территории приюта.
Пока младшие наслаждались угощениями, Вика и Адам возились с принесённым с концерта магнитофоном. В коробке с кассетами они отыскали ту песню с намёком, которую уже тихо напевали. Включив магнитофон на полную громкость, Вика и Адам начали прыгать вокруг большого стола в ритме весёлого танца, сопровождая его многозначительными жестами и озорными подмигиваниями, словно говорили друг другу: «Это про нас!»
«Мы по всей земле кочуем,
На погоду не глядим, — пели они в один голос, —
Где придётся, заночуем,
Что придётся, поедим.
Театральные подмостки
Для таких, как мы, бродяг —
Свежеструганные доски,
Занавески на гвоздях.
Мы бродячие артисты,
Мы в дороге день за днём.
И фургончик в поле чистом —
Это наш привычный дом.
Мы — великие таланты,
Но понятны и просты.
Мы певцы и музыканты,
Акробаты и шуты.
Никогда не расстаются
С нами музыка и смех.
Если зрители смеются,
Значит, празднуем успех».
Все дети знали, что они — лишь временные гости в этом приюте, ожидающие решения своей дальнейшей судьбы. Случаи, когда родители исправляются, бросают пагубные привычки, находят работу, приводят в порядок своё жильё, и ребёнок возвращается домой, бывают крайне редки. Как и ситуации, когда для детей удаётся найти новую семью — приёмных родителей. К сожалению, большинство воспитанников приюта впоследствии переезжают в детский дом.
Но сейчас, не задумываясь о завтрашнем дне, все дети с радостью присоединились к танцу Адама и Вики, напевая задорные строки. Воспитательницы тоже смеялись. Их пожимания плечами в ответ на многозначительные взгляды Вики и Адама звучали как: «О, да», «Так и есть», «Это и про нас тоже».
Вера же, наблюдая эту сцену, ощущала лишь грусть. Она понимала суть происходящего, но это веселье было ей чуждо. Тимофей, стесняясь, не решался выйти танцевать, но с интересом наблюдал за тем, как каждый выражает себя в танце, не сводя глаз с Вики.
Вечеринка в гостиной заканчивалась. В игровой комнате царила тишина: младшие дети, уставшие от игр, давно спали на своих двухъярусных кроватях в детской спальне. Воспитательница, заботливо уложив их, устроилась на диванных подушках прямо на полу.
В помещениях общего пользования воздух был пропитан запахом еды, алкоголя и лёгкой усталости. Когда последние отголоски взрослого веселья начали стихать, из кухни, словно освобождённые из плена, вышли все остальные ребята.
Повар, с извинениями, поручила старшим устранить последствия бурного вечера. Адам и Вика, чьи взгляды уже давно были устремлены к своим комнатам, категорически отказались. Впрочем, на них особо и не рассчитывали: их обычный юношеский максимализм и нежелание пачкать руки в остатках чужого праздника были очевидны. А вот то, что Вера и Тимофей не откажут — сомнений не было. Они, действительно, с готовностью взялись за дело, приняли на себя самую неприятную часть задачи, лишь тихо вздохнув украдкой. Пока водопроводчик с кряхтением боролся с засором, им предстояло привести в порядок туалет. Преодолевая отвращение, они принялись за работу. Вера, зажав нос, совком собирала мелкие, отвратительные свидетельства чужого веселья. Тимофей же старательно мыл полы, пытаясь отогнать мысли о людях, чьи «следы» ему приходилось отмывать.
В гостиной взрослые, уже протрезвевшие, но всё ещё немного растерянные, занимались уборкой. Горы грязной посуды перемещались из гостиной на кухню под аккомпанемент звона тарелок, журчания воды и тихих разговоров.
Уставшие воспитатели средней и старшей групп уложили своих подопечных спать. Последние пожелания спокойной ночи прозвучали в каждой комнате. Убедившись, что в спальнях мальчиков и девочек воцарилась тишина, Елена Алексеевна и Анжела Викторовна, словно два измученных ангела-хранителя, присели отдохнуть на диван в игровой. Пока двое старших воспитанников помогали завхозу с уборкой, воспитатели могли позволить себе короткую передышку.
Внезапно тишину разорвал оглушительный, нарастающий мужской храп, донёсшийся из коридора. Звук был настолько мощным, словно по квартире проезжал трактор. Елена Алексеевна и Анжела Викторовна мгновенно насторожились и бросились на звук, сердце у каждой бешено колотилось от недоброго предчувствия. Вскоре они оказались в комнате девочек.
В полумраке, на одной из детских кроватей, спал раздетый мужчина. Его лицо было красным, а дыхание прерывистым. На другой кровати, поджав ноги и прижавшись друг к другу, сидели две испуганные двенадцатилетние девочки. Их глаза были полны слёз, а дрожащие губы не могли вымолвить ни слова.
— Как он здесь оказался? — спросила Елена Алексеевна.
— Не знаем, — прошептала одна из девочек. — Он пришёл, разделся и стал ложиться прямо на меня. Я только успела отползти к стенке, а потом с трудом выбралась и убежала.
Воспитатели узнали в молодом мужчине близкого родственника директора — сына его тёщи. Разбудить гостя оказалось непросто, но после долгих уговоров он всё же встал и с недоумением огляделся вокруг. Анжела Викторовна и Елена Алексеевна предположили, что он спал в кабинете директора, а затем, заблудившись в коридоре, случайно наткнулся на детскую комнату и, увидев кровать, решил прилечь. Несколько взрослых из тех гостей, которые мыли посуду, поддерживая его, бережно отвели драгоценного сына поварихи в гостиную и уложили на надувной матрас на полу.
Ночь принесла ещё одно событие, которое резко изменило судьбы двух юных созданий, направив их в сторону печальной участи. Пока гости и хозяева прощались в прихожей, с теми, кто ещё остался убирать продукты в холодильник, весёлый чернокожий парень Адам незаметно проник в гостиную. Там он обнаружил ящик с водкой. Без труда прихватив парочку, он спрятал их под свитер и отнёс в свою комнату.
Адам подтрунивал над Верой и Тимофеем, согласившимися убирать за гостями. Однако, пожалев их, предложил скрасить такой тяжёлый день и «расслабиться» — как выразилась соцработник, —выпив в отместку тем, кто оскорбил их своим пренебрежением. Уставшие от грязной работы и обиженные на взрослых подростки с удовольствием приняли его предложение. Сам Адам, однако, позже заявил, что спиртного не употреблял. Вика же не скрывала своего участия. Утром она, как и Тимофей, была в таком состоянии, что о посещении школы речь даже не шла.
А проснулись все утром от криков Веры, словно вырвавшихся из глубины её копившегося долго отчаяния. Она металась по комнатам, пытаясь донести до воображаемых шведских гостей свою просьбу. Её речь была хаотичной: обрывки английских фраз, бурные жесты и медленно, по слогам, произносимые русские слова. Вера, обращаясь к иностранцам, которые уже улетели в Швецию, настаивала, что она хорошая девочка и тоже мечтает о семье, о том, чтобы её удочерили.
Воспитатели, с тревогой наблюдая за состоянием девушки, тщетно пытались её успокоить. Но Вера, охваченная безумием, продолжала носиться по комнатам. Она садилась на детские кровати, принимая их за туалеты, и пачкала простыни и пододеяльники всех детей, не обращая внимания на их шумные возмущения. Дети в ужасе столпились возле воспитателей. Маленькие обитатели приюта, растерянные и испуганные, не могли понять, что происходит с их доброй и заботливой Верочкой.
Приближалось время завтрака и отправки детей в школу, но Вера, не унимаясь, забежала на кухню. Там, увидев посуду, она начала хватать её, что-то пыталась готовить, наливала воду в кастрюлю, демонстрируя свои кулинарные таланты и продолжая обращаться к своим невидимым шведским друзьям. Воспитатели оказались в безвыходной ситуации: контактов администрации для получения разрешения на вызов скорой психиатрической помощи у них не было, а взять на себя ответственность и позвонить в неотложку самостоятельно они боялись.
Вскоре приехала тёща директора. Узнав о ночных происшествиях и о состоянии Веры, она, не обращая внимания на всеобщую суматоху вокруг нездоровой девочки, бросилась искать своего сына. Найдя его спящим в гостиной, направилась прямиком в кабинет директора. Там она быстро собрала в пакет шведские шоколадные конфеты и печенье. Выскочив наружу, тёща подбежала к Елене Алексеевне и Анжеле Викторовне и, шепча: «Вы уж не говорите никому, он случайно забрёл к девочкам в комнату», — стала пихать им гостинцы. Воспитательницы, не проронив ни слова, тут же при ней раздали угощения детям, чтобы они положили их в свои школьные рюкзачки.
Однако появление тёщи косвенно разделило ответственность за вызов санитаров. Бригада прибыла оперативно. Ситуация была настолько очевидной, что долгих обследований не требовалось: девочку облачили в смирительную рубашку и увезли.
Так в тревоге и недоумении, дети «отметили» долгожданный день рождения директора приюта. Для взрослых, вовлечённых в это действо, праздник стал лишь очередным этапом: кто-то уносил с собой воспоминания о танцах и неуместных выходках, кто-то рассчитывал на карьерный рост и прибавление «очков» в свой послужной список. Но ни один из них не остановился, чтобы задуматься о чувствах детей, об их искренних ожиданиях от этого дня. Дети же, напротив, остро осознали, что стали лишь крепостными артистами для тех, кто призван дарить им счастье и прививать нравственность, честь и достоинство — те самые ценности, о которых взрослые так любят рассуждать.
Вера провела несколько лет в стенах психоневрологического интерната № 1 на улице Смольного — это очень гнетущее место. Воспитатели навещали её. Дальнейшая судьба Веры известна, но это уже другая, отдельная история.
Тимофей же, после той ночи, так и не смог вырваться из плена алкогольной зависимости. Он сбежал из приюта в поисках спасительного забвения и много позже был замечен в компании бездомных.
На следующее утро после праздника Петя обнаружил свой стол на помойке. Через несколько месяцев его перевели в дом-интернат для детей с отклонениями в умственном развитии.
Вика вскоре переехала в дом своей тёти. Услышав от девочки о кошмарном празднике в приюте, родственница без колебаний приняла решение об опеке.
Вызов Адама к директору приюта за проступок обернулся неожиданным поворотом. Хотя небольшого наказания парню избежать не удалось, но во время беседы Адам сумел расположить к себе директора. Возможно, это была искренность в его словах, раскаяние в его глазах, или же неожиданная зрелость, проявившаяся в рассуждениях подростка. Кто-то из взрослых в приюте намекал на возможность шантажа со стороны Адама, но это лишь одна из версий, оставляющая простор для домыслов.
Впоследствии Адам подружился со всей семьёй директора. Благодаря их поддержке он остался в приюте до 23 лет, избежав отправки в детский дом. При их содействии Адам получил квартиру и поступил в институт. Сегодня он занимает одну из руководящих должностей в организации социальной сферы.