Снятся людям иногда
Голубые города
У которых названия нет.
Лев Куклин
Пожалуй первым советским фантастом, описавшим, хоть и весьма кратко, архитектуру грядущего, был Вивиан Итин. Его небольшая книжка "Страна Гонгури", в которой "автор сквозь дым повседневности различает видения грядущего строя", вышла в сибирской глубинке в 1922 году.
Герой повести, находясь в чешских застенках, в своих видениях оказывается в мире будущего, в 1920 году от начала революции, в мире совершенных машин и ещё более совершенных людских душ.
Города в стране Талла, утопической части Гонгури:
...представляли собой группы зданий, возвышавшихся из разноцветного ковра деревьев. Вернее, каждое здание было городом, населенным несколькими десятками тысяч людей, законченным в своей внутренней жизни и соединенным токами со всем миром. Один раз я видел постройку нового города — настоящий праздник творчества и великолепия! Город возник с изумительной быстротой, но потом, когда завершилась мысль инженеров, заснула энергия машин, на смену пришли художники, томимые своей вечной неудовлетворенностью. Ах, какое чудесное спокойствие овладевает мной при этих простых воспоминаниях! Словно полет ранним утром.
Уже в этой декадентской утопии преподносится концепция самодостаточного человейника с десятками тысяч обитателей, которые не выходя за пределы своего супергорода могут коммуницировать с окружающим миром. Итин упоминает о неких скоростных технологиях градовозведения, в тоже время придавая значение эстетической, художественной стороне дела. Человейники эти вписаны в окружающую среду, все эти циклопические сооружения находятся в лесной зоне.
Узник Гелий, в ночь перед казнью вспоминает об идиллической жизни в стране Гонгури:
...говорить о моей стране, значит мечтать. И там, в тех дворцах, полных кристаллического света, тоже пылали терновые розы трагедий духа. Их огонь убил меня, но, когда я вспоминаю о нем, я готов каждый день умирать в Стране Гонгури, чем жить здесь.
Всё же самым известной картиной футуристической архитектуры мы обязаны Алексею Толстому. Его рассказ "Голубые города" по форме весьма необычен, внутри реалистического, скорее даже натуралистического повествования о мерзостях жизни захолустного городка, как в матрёшке кроется описание Москвы будущего, причём указана точная дата, а именно, апрель 2024 года. Совсем недавно минуло столетие и первой публикации этой истории.
Всего одно столетие отделяло нас от первых выстрелов гражданской войны. На земле шел сто седьмой год нового летосчисления.
Герой рассказа вошёл в число самых заслуженных людей республики, ведь по его проекту строилась новая Москва, и за это трудовое деяние получил в награду юнизацию, омоложение.
Теперь, с высоты прожитых лет он любуется картинами вечерней Москвы. Лепота!
Да, уверяю вас, жить стало большим счастьем, и земля стала желанным местом жизни. Так думал я, глядя с террасы на построенный мною город.
Там, где сто лет назад были
грязные переулки Тверской, теперь, спускаясь к пышным садам Москвы-реки, стояли в отдалении друг от друга уступчатые, в двенадцать этажей, дома из голубоватого цемента и стекла. Никаких сто и тысячеэтажников, зато зеркальные окна и на каждом уступе - роскошные ковры из цветов. Над этой живописью трудились знаменитые художники и с апреля до октября ковры цветников меняли окраску и рисунок.
И никаких трамвайных столбов, да и самих трамваев, равно как и других экипажей, ни афишных будок, ничто не мешает жителям в своде пеших прогулок.
Вся нервная система города скрыта под землёй, вентиляция осуществляется через подземные камеры-очистители. С сумасшедшей скоростью летят электрические поезда, перебрасывая в урочные часы население города в отдаленные районы фабрик, заводов, деловых учреждений, школ, университетов... В городе стояли только театры, цирки, залы зимнего спорта, обиходные магазины и клубы - огромные здания под стеклянными куполами.
Такова была построенная по моим планам Москва двадцать первого века. Весенняя влажность вилась в перспективах раскрытых улиц, между уходящими к звездам уступчатыми домами... Кое-где с неба падал узкий луч, и на крышу садился аэроплан. Сумерки были насыщены музыкой радио - это в Тихом океане на острове играл оркестр вечернюю зорю.
В воздухе возник тонкий звук, как бы от лопнувшей струны. Сигнал. И весь город залился светом электрических огней: убегающие к Москве-реке ряды круглых фонарей, фонари на террасах, и - потоки света с плоских крыш в лиловое небо. Мерцающим светлым яйцом возвышался на площади Революции стеклянный купол клуба. Низко и бесшумно ночной птицей нырнул сверху вниз мимо террасы аэроплан, и женский голос оттуда крикнул...
Но не только столичная жизнь нарисована Толстым, он описывает картину утопического мира 2024 года, какой она представлялась век назад:
Демобилизованные химические заводы изменили суровые и дикие пространства. Там, где расстилались тундры и таежные болота, - на тысячи верст шумели хлебные поля.
Залежи тяжелых металлов на севере, уран и торий, ...освобождали гигантские запасы радиоактивной энергии. От северного к южному полюсу по тридцатому земному меридиану была проложена электромагнитная спираль. Она обошлась в четверть стоимости мировой войны четырнадцатого года... энергия этой полярной спирали питала станции всего мира.
Границ между поселениями народов больше не существовало. В небе плыли караваны товарных кораблей.
Труд стал легким. Бесконечные круги прошлых веков борьбы за кусок хлеба эта унылая толчея истории - изучалась школьниками второй ступени.
Мы свалили с себя груз, который тащили на кривых спинах. Мы выпрямились. Людям прошлого не понять этих новых ощущений свободы, силы и молодости.
Не отставали от фантастов и поэты. О граде утопий пишет в своём программном стихотворении Николай Тихонов:
Мир строится по новому масштабу.
В крови, в пыли, под пушки и набат
Возводим мы, отталкивая слабых,
Утопий град - заветных мыслей град.
Председатель земного шара, будетлянин Велимир Хлебников в поэме Солнцестан детально описывал город будущего:
А здесь страниц стеклянной книгой,
Здесь иглами осей,
Здесь лесом строгих плоскостей.
Дворцы-страницы, дворцы-книги,
Стеклянные развернутые книги,
Весь город — лист зеркальных окон...
Я знаю город будет, я знаю саду цвесть... уверенно гремел Маяковский.
В романе Яна Ларри "Страна счастливых" (1931) действие происходит в первой четверти XXI века. Общественное устройство коренным образом изменилось:
В описываемую эпоху ни партийных организаций, ни государственного аппарата не существует. Роль Совета ста - это роль технического совета в народном хозяйстве. Советская же общественность группируется вокруг редакций газет, унаследовавших боевые традиции старых коммунистических советских газет и играющих роль организаторов общественного мнения вокруг всех вопросов нового быта. Решающее же слово остается за большинством всего населения СССР.
Город Магнитогорск описывается как некий Аэроград, воспетый Довженко пятилетку спустя, а может и почерпнувший вдохновение из книги Ларри:
Над центром города творческим порывом взлетел в высь аэровокзал. Смелый взлет его башен с причальными мачтами для дирижаблей, стремительный бег пилястр от подножья к колоссальному аэродрому, гигантские своды, как бы пытающиеся раздвинуть стены и слить дыхание с дыханьем пространства, - все это напоминало застывшую симфонию прекрасной эпохи.
Города будущего имеют тенденцию располагаться в климатически благоприятных для человека зонах:
– ...новые города строятся, главным образом, в местах здоровых по климату, красивых, имеющих к тому же твердые грунты. Кроме того, участки земли, на которых строятся новые города, не должны иметь в своих недрах ни угля, ни нефти, ни ...
Город-парк, город-сад голубеет (явная отсылка к Голубым городам Толстого) в серебристом тумане.
Уступами воздушных линий стекла и бетона городские площади и улицы пробирались сквозь парки и сады к голубеющим горизонтам. Отдаленные улицы города тонули в прозрачном серебристом тумане. Вдали поднимались в облака шестидесятиэтажные отели с темными садами на крышах. И в смутных и неясных очертаниях голубели далекие корпуса промышленного кольца.
Шестидесятиэтажные здания с садами на крышах всё же обрамляются промышленным кольцом, овеществляя популярную тогда концепцию о совмещении производства с жилыми комплексами, только у Ларри жильё в центре, а заводы на окраинах.
– Если в районе нового города находятся промышленные производства, то они отгораживаются полосой зеленых насаждений...
Впрочем далее Ларри заявляет, что с развитием транспорта человейник должен находиться на значительном расстоянии от промышленных районов, работников туда доставят за считанные минуты.
В соответствии с технократическими убеждениями автора город будущего буквально переполнен транспортными средствами. Над улицами проложены путепроводы пневмопоездов, на улицах сплошной автомобильный поток, огромные массы пассажиров перемещаются в подземке, а крылатые икары парят в небесах.
Сквозь пролеты застекленных ажурных мостов, повисших над улицами, точно над виадуками, мчались пневматические поезда цвета морских туманов. Внизу в широких улицах непрерывным потоком неслись автомобили, мотоциклы и автобусы.
Бесчисленные толпы людей сновали в улицах, вливаясь в открытые пасти метрополитена. Люди поднимались лифтами на крыши домов и, взмахнув крыльями, взлетали к голубому небу.
Картина довольно безрадостная и весьма шумная. Нужно было быть технократом-оптимистом, дабы мечтать о жизни в таком человейнике, кишащем людской мошкарой.
В воздухе стоял гул, точно над городом катился ураган. Почтовые аэропланы и дирижабли, гудя моторами, мчались в лазурном небе. И над крышами многоэтажных домов, точно мошкара, сновали крылатые люди.
Планировка города прямолинейна, кварталы разбиты на геометрические фигуры с обязательным парковым пространством.
Залитые солнцем открытые пространства и широкие геометрические линии улиц, смягченные зелеными садами, кипели повседневной суетой.
От центра, где высились небоскребы статистических отделов, улицы расходились симметричными кольцами, пересекаемые радиальными бульварами. Гигантские голубые и белые здания научных учреждений сверкали отражением солнечного света.
Представление о городской структуре даёт подробное описание карты Магнитогорска:
На эбонитовой доске концентрическими кругами лежал распланированный город. Середину плана занимало кольцо административного центра, откуда радиальные бульвары-улицы разбегались в стороны, пронизывая кольцо научных аудиторий, институтов, университетов и академий и кольцо публичных библиотек, музеев, читальных зал и дворцов для занятий, детского городка и больниц. Сплетение этих радиальных авеню в широких кольцах соприкасалось с кольцом огромных парков, садов отдыха, театров, концертных зал, телекинодворцов, спортивных площадок и гимнастических домов. Немного дальше голубой краской сверкало кольцо озер, с нанесенными светлыми кубами ресторанов, буфетов, закусочных, столовых, универсальных распределителей и огромных фабрик-кухонь. Широкая полоса, окрашенная в зеленую краску, -кольцевой парк, - опоясывала город, за чертой которого плотными квадратами лежали кольца жилых помещений, бассейнов и коммунальных бань, соприкасающиеся с хордой гигантских отелей для приезжающих. Все это было обведено широчайшим зеленым кольцом. Здесь город кончался. Самое последнее, значительно отдаленное от города кольцо - индустриальный пояс - лежало по краям эбонитовой черной доски, держа Магнитогорск в бетонных объятиях фабрик и заводов, гигантских механических прачечных и автоматических станций, транспортирующих по подземным дорогам все необходимое для города. В южном и северном углу краснели эллипсисы иногородных товарных вокзалов.
Ларри называет фантастическое для тех лет число жителей мегаполиса убеждая читателей в том, как прекрасна жизнь в аэроградах грядущего:
– … Наши дома поднимаются к солнцу. Крыши наших домов. и верхние веранды удобны для утренней гимнастики. У нас нет такого количества камней, как в этих домах. Дома наши, по сравнению с этими, стеклянные фонари. Наши улицы широки. Дом от дома стоит на расстоянии, и никогда тень соседних домов не падает в окна. В городах живут по три, по четыре и даже по десять миллионов человек. Как например в самом крупном городе СССР, в Ангарограде.
Кстати Солнцеград в Республике, так именуется в тексте Страна счастливых, тоже имеется.
А вот картина Керчи - промышленного центра старого Крыма.
По экрану проплыли длинные корпуса йодных заводов, бетонные громады заводов химикалия, фабрики минерального мыла, консервные заводы, рыбные промыслы, заводы строительных материалов, химические и металлургические заводы.
Экран, пронизывая пространство, мчался сквозь ряды промышленных колец.
Вдали показались дымы над судостроительной верфью. Яхонт сделал переключение, и по экрану промелькнул гигантский 60-километровый акведук, переброшенный через голубой пролив. Керченский мост, однако.
Для полноты картины городской жизни грядущего века не хватает завершающего штриха, некой изюминки и автор таковую находит. Это скульптурная группа бронзовых Ленина в окружении верных учеников на Красной площади, аккурат напротив ветхой церкви Василия Блаженного, непонятным образом сохранившейся в светлом будущем. Надпись на мраморном основании гласит:
Вожди не умирают, они живут в веках.
Однако, столь явный реверанс автору не зачли, и он получил соответствующее порицание. Впрочем, это совсем другая история.
В позднем романе "Лаборатория Дубльвэ" (1938) Александр Беляев с любовью описывает Ленинград далёкого/недалёкого будущего.
— Красота! — Гляжу и не нагляжусь, не налюбуюсь на наш Ленинград.
Дома стояли не угрюмой сплошной стеной, как в старых, отживающих свой век кварталах города, они как бы росли на просторе, окруженные светом, воздухом, зеленью. Цветы устилали подножия домов, пестрели на окнах, уступах, балконах, красовались на плоских крышах, свисали с арок, обвивали колонны.
Раннее утреннее солнце золотило белоснежные вершины домов. Зеркала новых каналов отражали необычайно прозрачное для Ленинграда голубое небо. Великолепный проспект уходил вдаль, незаметно поднимаясь к Пулковским высотам. Несмотря на оживленное уличное движение, тишина стояла такая, что можно было разговаривать вполголоса.
— Чувствуете? Ведь липой пахнет! А тут еще на каштанах белая акация и сирень в цвету. Что делает наука! Цветы с весны до поздней осени! Пчеловодство — в центре города!
В самом деле, над цветущими деревьями и над газонами с гудением летали пчелы. На газонах кое-где стояли синие и красные ульи, сделанные в виде моделей многоэтажных домов затейливой архитектуры. Хорошо регулированное уличное движение не мешало пчелам, и пчелы не мешали людям.
— Мы объявили войну пыли — домашней, уличной, производственной. Мы объявили войну дыму — печному, заводскому, фабричному.
Беляев подробно описывает пирамидальную архитектуру:
...многоэтажный дом, построенный в виде уступчатой пирамиды. Каждой квартире принадлежала часть уступа, представлявшего собой большую площадку. С внешнего края она была огорожена изящной решеткой серебристого цвета, а от соседних участков отделялась густыми стенами ползучих растений. В дождь, в зимнюю и осеннюю погоду эти сады-площадки могли прикрываться прозрачными, как стекло, шторами из пластмассы, прекрасно защищающими от холода. Здесь росли не только цветы, но и плодовые растения, кусты ягод, клубники.
В это летнее утро все шторы были открыты, и дети заполняли сады-площадки. Ребята качались на качелях и качалках, пели, играли. Но их звонкие голоса не только не долетали до улицы, но и не мешали занятиям взрослых обитателей дома-пирамиды. Об этом позаботились советские ученые-акустики, создавшие остроумные изоляционные завесы-звукопоглотители.
Дом-пирамида: издали был похож на изумительный водопад, зеленые воды которого ниспадали вниз.
Немало трудных задач пришлось разрешить архитекторам, проектируя здание. Жилые квартиры занимали только поверхность пирамиды. Вся внутренняя часть была занята универмагом, кинотеатром, клубом, библиотекой, амбулаторией, аптекой. Отличное искусственное освещение ничем не отличалось от солнечного. Прекрасная вентиляция, водопровод, отопление, канализация с необычной проводкой труб — все это доставило строителям немало хлопот. Зато счастливые обитатели квартир чувствовали себя в центре города как на даче: принимали солнечные и воздушные ванны или же, сидя в плетеных креслах где-нибудь под вишней, грушей или яблоней, пили чай с вареньем из ягод, собранных в собственных садах…
Получить квартирув таком доме в будущем незатруднительно:
— На Пулковском проспекте закладываются две новые пирамиды. Подайте заявку, и к ноябрю ваше желание исполнится.
Не меньшее внимание Беляев уделяет описанию организации движенияэлектротранспорта:
электромобиль бесшумно двигался по широчайшему проспекту, выложенному гладким настилом из желтых полос разных оттенков — от бледно-желтого до бурого. Каждая полоса была обсажена липовыми, каштановыми или сосновыми деревьями.
Посредине улицы, в сосновой аллее, столь же бесшумно катились двухэтажные электрические вагоны на больших колесах с толстыми резиновыми шинами. Перекрестки не задерживали движения: автомобили и вагоны переходили перекресток, поднимаясь по пологому перекрытию-путепроводу или же спускаясь в пологую выемку пути под перекрытием. Для перевода машин с одной полосы скорости на другую были устроены подземные тоннели.
Электромобиль подошел к перекрестку, откуда надо было свернуть в сторону, и Сугубов направил машину в специальный тоннель. И здесь, под землей, свет казался естественным, солнечным. Воздух такой же чистый и теплый, как и на поверхности…
Тоннель шел некоторое время в том же направлении, как и надземная дорога.
Открылся гранитный берег Невы, обсаженный соснами. По реке вверх и вниз сновали голубые «автобусы» речного транспорта.
мост... как и все другие, имел перекрытие в виде цельного полуцилиндра из пластмассы, прозрачного и прочного.
Описывая принципы градостроения в Эру Великого кольца Иван Ефремов придерживается уже сложившихся стереотипов футуристических архитектуры и урбанизма.
Для размещения гигантских городов выбирались особо удобные для жизни места. Город непременно окружался кольцами рощ и лугов и обязательно выходил на море или большое озеро.
В проектировании мегаполисов-человейников в эру ВК выделяются два направления - пирамидальное и спиральное.
Мегаполисы возводились на возвышенностях, и пирамидальные здания шли уступами так, что не было ни одного, фасад которого не был бы открыт полностью солнцу, ветрам, небу и звездам. А с внутренней стороны и на подземных этажах обустраивались помещения машин, складов, распределителей, мастерских и кухонь. Сторонники пирамидальных проектов видели их преимущество в сравнительно небольшой высоте при значительной вместимости.
Зодчие спиральных городов вытягивали свои творения на километровые высоты. Внешний вид такого строения представлял крутую спираль, светившуюся на солнце миллионами опалесцировавших стен из пластмассы, фарфоровыми ребрами каркасов из плавленого камня, креплениями из полированного металла. Каждый виток спирали постепенно поднимался от периферии к центру. Массивы зданий разделялись глубокими вертикальными нишами. На головокружительной высоте висели легкие мосты, балконы и выступы садов. Искрящиеся вертикальные полосы контрфорсами спадали к основанию, где шли широкие лестницы между тысячами аркад. Они вели к ступенчатым паркам, лучами расходившимся к первому поясу густых рощ. Улицы тоже изгибались по спирали — висячие по периметру города или внутренние, под хрустальными перекрытиями. На них не было никаких экипажей — непрерывные цепи транспортеров скрывались в продольных нишах.
А люди, которых жилищный вопрос в мире Великого кольца испортить никак не мог за отсутствием такого — оживленные, смеющиеся, серьезные, быстро шли по улицам или прогуливались под аркадами, уединялись в тысячах укромных мест: среди колоннад, на переходах лестниц, в висячих садах на крышах уступов…
Роман Ю и С Сафроновых "Внуки наших внуков" описывает время не столь отдалённое, но изображению городской среды некоторое внимание уделяет:
Широкие, прямые улицы, высокие, светлые здания, объединенные в архитектурные ансамбли, фонтаны на перекрестках улиц — и зелень, масса зелени, за которой порой нельзя разглядеть фасады домов. Воздух Торитауна свеж и напоен ароматами, как цветущий сад.
Да, город и в самом деле был чудесным садом. Вдоль улиц, отделяя проезжую часть от жилых домов, тянулись широкие полосы скверов. Живой зеленый забор защищал жителей от шума и пыли. Зелень густо покрывала дома, опоясывая их ярусами снизу доверху. Изменилась соответственно и архитектура. Дома имели специальные выступы, широкие карнизы и небольшие балкончики, предназначенные для зеленых насаждений.
Жить в будущем оказалось не так просто, как представлял себе в мечтах герой рассказа Александра Колпакова «Один» (в следующим издании рассказ получил название «Альфа Эридана») Иван Руссов. Колпаков чуть ли не первый из советских фантастов того времени задумался об адаптации вернувшихся из глубин вселенной к социуму, существенно изменившемуся за прошедшие века, а то и тысячелетия. Решить эту проблему призван Город Вечности, самое необычное явление нового мира. Город релятивистов, скитальцев Космоса, протянувших живую эстафету к настоящему из безмерных глубин прошлого.
Релятивисты обосновались в Гималайском Космоцентре, в итоге переименованном в Город Вечности. В конце восьмого тысячелетия, здесь жили миллионы и сохранялись знания прошлых эпох, начиная с XXI века.
Роман Георгия Мартынова "Гость из бездны" даёт обширную и подробную панораму жизни в утопии тридцать девятого века. Есть в нём и описание архитектуры мира грядущего. В частности, автор показывает Ленинград, сохранивший через века своё название и превратившийся по сути в огромный город-музей, в основе которого мемориальный Октябрьский парк, а улицы носят имена известных граждан северной столицы.
Есть в этом граде здания, построенные словно из одного стекла, бесконечные прямые улицы, исполинские арки мостов, переброшенные через целые кварталы, обилие воды и зелени, серебристые линии спиральных городских дорог, как будто висящие в воздухе...
А вот небоскребы-тысячетажники и вообще высотки отсутствуют как явление.
...уже давно люди перестали громоздить друг на друг бесчисленные этажи. Двухэтажные, редко в три этажа современные дома располагались свободно, и каждый был окружен либо садом, либо полосами густолиственных деревьев.
Освобожденные от гнета расстояния, имея в своем распоряжении быстрые и удобные способы сообщения, люди не боялись разбрасывать дома населенного пункта по огромной площади. Характерная для больших городов прошлого скученность населения совершенно исчезла.
Ещё одно, довольно подробное архитектурное описание Северной столицы в будущем даёт Север Гансовский в рассказе "ПМ-150":
Город остался таким, каким был в девятнадцатом веке. Невский, набережные, Летний сад. Теперь это большой музей... Сохранились улицы, по которым ходили Пушкин, Достоевский. А Смольный такой же, как при Ленине. В эпоху революции. ...в старый город даже нельзя въезжать на механическом транспорте. Только на извозчиках или пешком.
Местность террасами спускалась вниз. Впереди, в десяти или пятнадцати километрах от него, замыкая широкую долину, возвышалась группа огромных зданий. Русла широких проспектов омывали их, как воды могучей реки омывают скалы; Там и здесь среди зданий врезывались хребты холмов, поросших густыми лесами. Справа раскинулось море, лежал остров, соединенный с городом смело брошенным мостом из одного-единственного многокилометрового пролета.
Все сияло под солнцем, голубое небо сливалось вдали с голубым морем. А внизу все было наполнено движением.
Толпы людей заливали проспекты и движущиеся дороги. По другим трассам катили бесчисленные экипажи. В небе огромный самолет неслышно тянул к городу, а в другом месте почти вертикально вверх поднималось нечто похожее на дирижабль.
И все было исполнено такой мощи и энергии, так сильно и круто сворачивали дороги и улицы, так гордо вставали здания навстречу им, что казалось, будто здесь поется непрерывный гимн Человеку.
В повести Аркадия и Бориса Стругацких "Возвращение. Полдень, XXII век", сделана вполне традиционная для советских фантастов попытка объединить мегаполис с лесом или хотя бы парком. Вместо улиц у них тропинки, протоптанные в высокой траве, а за кустарником " начинался лес — высокие прямые сосны вперемежку с приземистыми, видимо очень старыми, дубами. Вправо и влево уходили чистые голубые стены домов". Здесь явный отсыл к "Голубым городам", над стеклянными крышами голубая дымка.
Среди зелёных кустов и коричневых стволов сосен находятся большие стеклянные здания, их стеклянные этажи поднимаются над вершинами сосен,
а вокруг малоэтажные строения — светлые коттеджи, открытые веранды под блестящими пестрыми навесами.
На одной из крыш блестело исполинское сооружение из нескольких громадных квадратных зеркал, нанизанных на тонкие ажурные конструкции. О количестве этажей ничего не сказано, но ежели конструкция на крыше исполинская, то и само здание немаленькое.
Основной городской транспорт — птерокары, они на всех крышах красные, зеленые, золотистые, серые. Сотни птерокаров и вертолетов висели над городом. Для крупных пеевозок есть гигантские воздушные суда — надолго закрыв солнце, проплыл с глухим свистящим рокотом треугольный воздушный корабль.
Наблюдать за мегаполисом удобно с ленты самодвижущейся Большой Дороги. Отсюда открывается вид на колоссальный памятник:
Гигантская глыба серого гранита выросла над соснами. На вершине глыбы, вытянув руку над городом и весь подавшись вперед, стоял огромный человек. Это был Ленин... протянувший руку над этим городом, над этим миром.
Рисунок из журнала "Техника - молодёжи". Изображение из открытых источников.
P.S. Существует апокриф, что Ефремову сулили Ленинскую премию, ежели у него в романе "Туманность Андромеды", появится подобное сооружение. Иван Антонович отказался, благо у него уже была Сталинская премия. Правда это или нет, теперь уже не установить, но вот Стругацким премию не дали, хотя они и воздвигли сей монумент в "Возвращении". Им вообще, после "Страны багровых туч" никаких премий от государства не давали. И, как мы видели, Ларри, придумавшему памятник вождям, тоже ничего хорошего не досталось.
И гесколько другая урбанистическая концепция из известного произведения тех же авторов более позднего периода:
Сизо-черные нагромождения лесов у горизонта. Тонкие черные вертикали тысячеэтажников,
встопорщенные гроздьями кварталов. Медно отсвечивающий, исполинский купол Форума слева и неправдоподобно гладкая поверхность Моря справа. И черные попискивающие стрижи, дротиками срывающиеся из висячего сада кварталом выше и исчезающие в листве кварталом ниже...
В повести Александра и Сергея Абрамовых "Хождение за три мира", написанной в середине шестидесятых, показана Москва недалёкого будущего, авторы даже указывают примерный срок, через двадцать лет.
Панораму Москвы конца века я не забуду до самой смерти, признаётся герой рассказа, заброшенный в параллельный мир в результате научного эксперимента.
Пусть это была не моя Москва, не та, в которой я родился и вырос и которую отделяют от этой незримые границы пространства — времени и двадцать лет великой преобразующей стройки.
Ведь и у нас, в моем мире, шла та же стройка в том же темпе и направлении, те же силы ее вдохновляли, ту же цель преследовали. Значит, и у нас к концу третьей пятилетки подымется такой же красавец город, может быть, даже еще красивее.
Все знакомое сразу бросалось в глаза — Дворец Съездов, золотые луковицы кремлевских соборов, мосты через Москва-реку, Большой театр, такой игрушечный сверху, Лужники, университет. Другие высотные здания моих дней терялись в многоэтажном каменном лесу, а может быть, их и не было.
С детства знакомые улицы приобретают непривычный вид:
Пушкинская улицв, похожа на Пушкинскую моих дней, как Дворец Съездов на заводской клуб. Может быть, она была внешне иной и в шестидесятые годы — ведь подобие миров не предполагает их идентичности, — но сейчас она была иной и масштабно и качественно.
Неузнаваема и улица Чехова, и памятник Маяковскому, будто изваянный из бронзового стекла, так и блистал на солнце, вздымаясь над площадью выше лондонской колонны Нельсона. Сверкал и параллелепипед ресторана «София», играя отраженным солнечным светом, как сплав хрусталя с золотом.
Абрамовы не замахиваются на тысячеэтажники, в их стольном граде вполне достаточно двух десятков этажей.
Двадцатиэтажные взлеты стекла и пластика, не повторяя друг друга, вписывались в скалистый орнамент каньона, на дне которого кипел многоцветный автомобильный поток.
Вот эпизод в котором руководители партии и правительства посещают трёхсотый дом-коммуну Киевского района столицы:
... огромный многоэтажный дом, красиво отделанный серыми и красными плитками. На его плоскую крышу в беспримесной лазури неба опускался вертолет... Группа хорошо одетых немолодых людей вышла из кабины вертолета и скрылась под куполом из органического стекла. Замелькали лифты-скоростники и лифты-эскалаторы. Объектив аппарата устремился вниз, к зеркальным витринам первого этажа. «Весь этаж занимают магазины, мастерские и столовые, обслуживающие население дома».
Гости неторопливо прохаживались по этажам и комнатам, обставленным с необычным для меня выбором красок и форм.
Видимо всё же квартиры в доме-коммуне не слишком габаритны, их описание напоминает сцену из "Бегства мистера Мак-Кинли":
«Один поворот пластмассового рычага — и постель уходит в стенку, выдвигая спрятанный книжный шкаф. А эту кушетку вы можете расширить и удлинить: ее металлические крепления и губчатая поверхность растягиваются вдвое». А следом уже открывалась перспектива этажных холлов с большими телевизионными и киноэкранами. «Этот этаж целиком предоставлен молодежи, предпочитающей жить отдельно», — комментировал диктор, раздвигая для нас стены непривычно меблированных комнат.
Подаётся это как новое качество быта:— Люди уходят от изолированных отдельных квартир не к коммунальным квартирам — к домам-коммунам!
Тротуары, как в торговом пассаже, тянулись в два этажа, соединяясь над улицей кружевными параболами мостов. Мосты связывали и дома, образуя дополнительные аллеи над улицей.— Для велосипедистов... — Там же бассейны и площадки для вертолетов.
На плоской крыше одного из зданий, окаймленной высокой металлической сеткой, располагался широкий пятидесятиметровый бассейн с прозрачной, подсвеченной со дна зеленоватым мерцанием очень чистой водой.
Иконечно, решена транспортная проблема, хотя кольцевая всё также присутствует.
Город выплеснулся далеко за линию кольцевой автомобильной дороги, — она пролегала на месте нашей, во всяком случае едва ли с большими отклонениями, но она была шире или казалась шире, и машины, как муравьи, ползли по ней такой же широкой, редко утончавшейся ленточкой.
Больше всего поражали эти масштабы и краски городского уличного движения. Радужные автомобильные реки-улицы и ручьи-переулки. Велосипеды и мотоциклы на асфальтовых аллеях, пересекавших город по крышам домов. Вагоны-сороконожки, догонявшие друг друга по ниточкам монорельсовых эстакадных дорог. А над ними порхавшие от площадки к площадке черно-желтые и сине-белые стрекозы-вертолеты.
Есть ещё в этой реальности и автоматическое такси, автупр управляемый искуственным интеллектом, который очень не понравился герою излишним умом и внешним видом непривычного дизайна.
В романе Юрия Тупицына "Перед дальней дорогой", такая составляющая мира будущего, как архтектурно-строительная выписана довольно сочно и подробно. Люди в мире XXIII века проживают в городах-мегаполисах и городках-дачах, спутниках этих гигантских человейников. Автор не только даёт описание мегаполисов, но и описывает технологию градовозведения в грядущем:
Города! Сколько домыслов, фантазий и прогнозов существовало на этот счет в прошлом. Города и отрицали и прославляли; делали из них и мрачные трущобы — каменные джунгли, изолированные от окружающего мира, и роскошные города-дворцы, уставленные тяжкими приземистыми зданиями прошлого, и города-парки, право же, мало чем отличавшиеся от тогдашних сел и деревень. Действительность, как и всегда, оказалась многограннее, неисчерпаемее и в то же время утилитарнее домыслов. Всему нашлось место.
Предлагается некая классификация городов грядущей цивилизации, в первую очередь по географо-климатическим условиям.
Вдоль благодатных морских побережий располагаются
вереницы городов-игл... трехкилометровой высоты... каждая такая игла — город со своими коммуникациями, снабжением, очагами культуры и отдыха.
А вот на севере строят, наоборот города-чаши с круглыми террасами постепенно снижающихся улиц и озером посредине; такие города при необходимости было легко прикрыть прозрачным куполом и избавить от бурь, пурги и лютых морозов.
В тропиках возводятся города-пирамиды, которые своими верхними жилыми поясами уходят от душного зноя низин в свежую, здоровую небесную прохладу.
Наконец города-музеи, сохранившие свой исторический облик, законсервировавшие лучшие творения гениальных зодчих прошлого.
Возведение жилищно-промышленного центра с основой в виде дома-города
дело непростое, требующее колоссальных усилий и потому являлось событием планетарного масштаба, транслировалась по всем главным каналам мирового стереовидения и собирала сотни миллионов зрителей-болельщиков.
Профессия мастера-сборщика дело весьма сложное и требует высочайших мастерства и квалификации.
Мастер-сборщик назначался на свою почетную и ответственнейшую должность после многих туров конкурсных соревнований, которые проводились, разумеется, на макетах. Она была для монтажников не только трудом, работой, но и источником радости, творческого наслаждения.
Сборка дома-города проводится всего за несколько часов, если не считать месяцев, а то и лет, затраченных на проектирование и практическую подготовку.
Процесс сборки давно стал своеобразным видом искусства и спорта. Пожалуй, именно в сборке наиболее полно и непосредственно находила выражение изначальная и неискоренимая жажда человека к созиданию.
Завершим этот небольшой обзор архитектурной утопии отрывком из произведения Александра Казанцева довольно редкого литературного жанра - новогоднего рассказа-тоста, в котором мэтр тогдашней фантастики призыаает отказаться от глобальной урбанистики и быть ближе к природе.
Жизнь людей будущего будет так же отличаться от нашей, как наше время автомобилей и самолетов от почтовой кареты, в которой путешествовал Радищев из Петербурга в Москву.
Более тесной, общей семьей будут жить люди на Земле, но сами они не будут жить так скученно, как в былые, наши времена.
Еще дальше пойдут архитекторы, градостроители, в наши дни воздвигающие просторные, светлые кварталы зданий, разделенных не каменными колодцами дворов прошлого, а широкими зелеными скверами. В дни, когда воздух станет всеобщей трассой движения, когда каждый человек сможет подниматься на вертолетике и быстро пролететь от места работы до дому, дом его отодвинется от скопления зданий и людей, скроется в тени листвы по берегам рек, на опушках, на пригорках, откуда открывается радующий душу вид. Сотрется физическая грань между городом и деревней. Горожанин, по роду работы своей, по укладу жизни и потребностям, станет соседом жителя села, будет жить на природе, близкий к ней, взлелеянный ею, убереженный от старения, напоенный силой земли.
И вместе с переселившимся на природу человеком пойдут вслед за ним ближе к лесам и лугам заводские цехи, выйдут они за пределы старых фабричных заборов и проходных, раскинутся пятнышками индустрии меж зеленеющих полей, на которых сниматься будут сказочные для наших дней урожаи. Разбросанные цехи заводов свяжутся в узел дорогами по земле, воде и воздуху.
Городские центры останутся не как скопище жилищ, а как центры культуры, охватывающие огромные районы расселения людей будущего, способных быстро слетаться всякий раз, как нужно им быть вместе, чтобы посмотреть спектакль, послушать музыку, обсудить проблемы, направить исследования, выбрать достойных исполнителей их воли.