- Арин, сядь, разговор есть. Серьезный.
Эдуард сидел за столом и ковырял зубочисткой в зубах. Перед ним стояла пустая тарелка из-под борща - того самого, который я варила вчера в одиннадцать ночи после смены.
На Эдике была его любимая растянутая футболка с надписью “Born to be wild”, которую он носил дома, хотя “диким” был только когда искал пульт от телевизора.
- Я ухожу, - выдал он, не вынимая зубочистку. - Встретил женщин, настоящую, ей двадцать семь, она энергичная, не то что ты... вечно уставшая. У нас с ней искра, понимаешь? А мы с тобой, как старые тапочки. Удобно, но не греет.
Я молча смотрела на пятно кетчупа на краю его тарелки. Странно, но внутри ничего не оборвалось, наоборот. Будто форточку в душной комнате открыли.
Мне сорок пять, Эдуарду - сорок семь. Шесть лет назад он переехал ко мне с одним спортивным баулом и гитарой, на которой так ни разу и не сыграл.
“Временно, пока с работой налажу”, - говорил он, временное затянулось на пятилетку с хвостиком.
- Ну, раз искра, - я пожала плечами, - тогда собирай баул и гитару не забудь.
Эдик нахмурился, он явно ждал драмы. Слез, криков “на кого ты меня покинул”, битья той самой тарелки из-под борща.
- Не гони лошадей, - он сделал лицо, как у депутата на трибуне. - Тут еще материальный вопрос уладить надо.
- Какой еще вопрос? - я даже усмехнулась. - Кредит за твой телефон я закрыла, еду в холодильник покупаю я. Кварплата - на мне.
- Вот именно! - Эдуард многозначительно поднял палец.
- “Квартира и машина, шесть лет, Арина! Шесть лучших лет мужчины в самом соку я положил на алтарь этих отношений. Я тут краны чинил? Чинил. Полку в прихожей прибил? Прибил. Я тебя на дачу возил к теще? Возил. А теперь я ухожу в новую жизнь, и мне нужен стартовый капитал”.
Я смотрела на него и думала: он сейчас серьезно или это скрытая камера?
- И во сколько ты оцениваешь свой “ресурс”? - спросила я, скрестив руки на груди.
- Полмиллиона, - рубанул он. - Это по-божески, считай это компенсацией за утраченные возможности. И “Тойоту” я заберу, она тебе зачем? Ты все равно на метро на работу ездишь, там пробки. А мне молодую жену возить надо, статус поддерживать.
Тут у меня внутри будто пружина распрямилась, вся жалость к его “непризнанной гениальности”, все эти годы терпения - всё сгорело.
Остался только холодный расчет, я вдруг вспомнила, что я вообще-то главный бухгалтер, а не просто “удобная Арина”.
- Эдик, - сказала я тихо, но так, что он перестал ковырять в зубах. - А давай-ка посчитаем, калькулятор не нужен, я в уме прикину.
Он откинулся на стуле, довольный, думал, торговаться буду.
- Первое: аренда, ты шесть лет жил в “трешке” в центре, снимать такую - минимум сорок тысяч. Умножаем на 72 месяца, это почти три миллиона рублей. Считай, я тебе их подарила.
Эдик открыл рот, но я не дала вставить слова.
- Второе: бытовое обслуживание, ты ел, пил, мылся за мой счет. Твоя зарплата сторожа на автостоянке уходила чисто на твои “хотелки” - пиво, сигареты, ставки на спорт, я тебя кормила, Эдик.
- Я мусор выносил! - взвизгнул он.
- Вынос мусора не стоит содержания здорового мужика, - отрезала я. - Третье: машина. “Ласточка” моя куплена за три года до тебя. Ты на ней катался по доверенности, ни копейки в ремонт не вложил. Зимнюю резину и ту я покупала.
- Это совместно нажитое! - Эдуард вскочил, лицо пошло пятнами. - Я в суд пойду!
- Иди, - я подошла к вешалке, достала из его куртки ключи от машины и положила себе в карман.
- "Только помни: мы не расписаны, ты здесь - гость, который засиделся. Если подашь в суд, я подам встречный - за неосновательное обогащение. Свидетели есть: соседи подтвердят, что ты тут жил, а чеки из магазинов - что платила я. Мой адвокат тебя по кирпичику разберет, останешься должен”.
Он стоял посреди кухни в своей футболке “Born to be wild” и выглядел жалким. Вся спесь слетела, как шелуха, перед ним была не “Ариночка-дурочка”, а женщина, которая знает цену деньгам и себе.
- А полку в прихожей, - добавила я, открывая входную дверь, - можешь отковырять и забрать. Она все равно криво висит.
Сборы заняли минут пятнадцать, он швырял вещи в сумку, бурчал про “бабскую неблагодарность” и про то, что я “старая грымза”, которая никому не нужна. Я просто стояла в коридоре и крутила на пальце ключи от машины.
Когда дверь за ним захлопнулась, я не пошла рыдать в подушку. А пошла на кухню, вымыла, наконец, эту тарелку из-под борща и открыла окно настежь. Весенний воздух пах свободой и, кажется, немного сиренью.
Вечером я позвонила подруге, с которой мы не виделись сто лет, потому что Эдику она не нравилась. Мы пили вино, смеялись, и я впервые за шесть лет чувствовала себя дома.