Потихоньку буду выкладывать главы из неопубликованной еще книги

Потихоньку буду выкладывать главы из неопубликованной еще книги. Это пока, наверное, больше черновики, хочу посмотреть как оно читается и воспринимается. У книги будет сложное построение, где перемежаются текстовые блоки, поэтому не удивляйтесь понятию "день" вместо "главы". Критика приветствуется, если объективная.

День первый

Родина-мать

Они уходили нестройными рядами, колоннами по двое. Под крики толпы, громкие лозунги и лязг оркестра. И каждая женщина в толпе провожающих смотрела вслед этой колонне, пытаясь запечатлеть этот миг, запомнить навсегда, пытаясь разглядеть сквозь толпу эти родные любимые плечи, покрытые новенькой гимнастеркой или серой шинелью. Они смотрели на своих мужчин, на их вмиг изменившиеся движения, угловатые, непривычные, будто приноравливающиеся к какой-то новой реальности. Они смотрели на белую кожу над загорелой шеей, там, где еще недавно были волосы, русые или темные, а теперь лишь беззащитный бритый затылок. Они крепились, они, может быть, даже не плакали, но каждая из них понимала необратимость этого момента. Они провожали своих мужей, отцов, сыновей, братьев туда, откуда возвращались далеко не все, на войну. Для мужчин начиналась новая жизнь, но и для женщин она начиналась тоже. Точка отсчета. Шок.

Тогда не знали еще психологии горя, тогда это была неизученная территория, но я почти в этом уверена, что каждая из женщин проводив взглядом до боли родную фигуру, выждав, пока не превратиться она в точку, не скроется за поворотом дороги, возвращалась домой, туда, где в эту секунду его ухода менялось все, и одновременно с этим не менялось ничего. Вот стул, на котором он только утром сидел, вот тарелка, вот ложка, вот его пиджак, он еще пахнет им. Снуют туда-сюда дети, они еще ничего не понимают, для них слова «папа ушел на фронт» абстрактны, все-равно, что ушел на работу. Но уже что-то надломилось в душе женщины, уже сосет внутри понимание, что теперь вот с этой секунды ничего не будет по-прежнему, ничего не будет как раньше. А будет ли вообще что-то? Нет ответа на этот вопрос. Но еще слышны запахи, еще помнишь голос, еще кажется, что вот-вот, сейчас распахнется дверь и он войдет. Но нет. Проходят часы этого медленного дня, но дверь не распахивалась. И тогда вместе с осознанием приходило опустошение. Зачем?

Была в этой истории и другая фигура, перед которой маленькая оставленная женщина оказывалась беззащитной. Фигура Родины-матери. Она смотрела с каждого плаката, укоризненно, вызывающе, уничтожающе. Эта всеобъемлющая мать собирала своих сыновей на защиту, призывала их вступиться за ее интересы. Интересы частной жизни ее, огромную и сильную, не волновали. Сын должен был отдать жизнь за нее, просто потому что он сын. И женщине нечего было противопоставить ей. Только смириться, только собраться с силами, понимая, что это необходимая данность. Что он уходит на защиту не только этой абстрактной матери, но и ее, женщины, тоже. Но было ли это утешением?

Государство всегда забирало сыновей не сильно волнуясь о том, что будет с их семьями. И чаще всего забирало безвозвратно, одномоментно превращая женщину в солдатку, даруя одной рукой ей личную свободу, другой выкидывая ее в самое низшее сословие, низшую касту, сродни проституткам. Где надо было выжить и выстоять, похоронив всякую надежду для себя не только на счастливую жизнь, но и просто на сохранение внутреннего достоинства. Оставалось только приспосабливаться и смиренно ждать. Но даже если случалось чудо, и муж возвращался, след этих лет в солдатках оставался навсегда. Исправить его, изменить, стереть было невозможно. Женщина оказывалась порицаема и обществом, и собственным вернувшимся мужем. При этом неважно был ли за ней грех или нет, он был априори.

Государство, забирая мужа в рекруты, уже ставило на лоб женщине нестираемое клеймо. И все это прекрасно знали.