Всех пенсов на этом блоге с Новым Годом! Ну и от себя: Новогодняя сказка!
Гранёный стакан
Автор komsomol75
В одном доме у пожилой уже хозяйки, за стеклом перед зеркальной стенкой, жила самая разнообразная посуда. И если тарелки и салатницы стояли стопками по углам, то различные бокалы, стаканы, рюмки и графины были построены по особому ранжиру и ценности.
Выделялся и главенствовал над ними, конечно, хрусталь, однако пузатые толстостенные стаканы для виски или водочные рюмки практически ни в чём ему не уступали. На низшей ступени в этой иерархии были простые бокалы для компотов во главе со своими кувшинами.
Однако царствовали над всем этим богатством два бокала для шампанского, попавшие сюда одними из первых так давно, что и сами не помнили об этих событиях. Они отличались от всех тем, что хранились ножками вверх, и даже эти ножки были как-то чудно изогнуты с подставкой в виде женской шляпки. Хозяйка любила их больше всех, мыла и протирала их особенно ласково и частенько, заглядывая в сервант, брала бережно эти бокалы. При этом на лице её всегда блуждала добрая и загадочная улыбка. Она звала их «свадебные».
Когда в квартире никого не было, за стеклом серванта начиналась настоящая жизнь. Звенели голоса всех предметов. Все спешили рассказать, в каких праздниках и банкетах принимали участие эти главные, по их мнению, предметы стола. Что в них было налито, как бережно их брали руками, что при этом говорили и как себя вели. Стаканы для виски степенно вели разговоры о своих напитках, их достоинствах и недостатках, послевкусии и оттенках аромата хорошо прожжёной вишнёвой бочки. Огромный бокал для маленькой порции коньяка с возмущением рассказывал, как на днях какое-то мурло закусил «Арманьяк» селёдкой. Пара винных бокалов вдруг ни с того ни с сего вспомнили, как в молодости в них наливали портвейн «777».
— Фи, - отвернулся от них весь набор, — какая пошлость. Если уж нельзя было найти португальский портвейн, есть же, в конце концов, «Массандра».
— Не скажите, - не сдавались старики, — есть в этом своя прелесть.
Без конца щебетали бокалы для шампанского. Однажды в них налили французского, и теперь восторгов по этому поводу конца не было.
Особенно же были неугомонны водочные рюмки. Боже мой, сколько же они знали! Правда, речь их и звон были не всегда приличны, проскакивала ненормативная лексика. Именно поэтому, когда они очень уж увлекались, всё общество старалось оградить от них маленькие ликёрные рюмочки, которые больше молчали и краснели, когда водочные совсем уж берега теряли.
Замолкал этот перезвон, лишь когда в комнату кто-то входил или брал слово один из «свадебных». Их всегда слушали с большим вниманием и уважением, даже тогда, когда они вспоминали о событиях уже неоднократно слышанных из их же уст.
Надо признать, что были у них и чёрные дни, когда после очередного праздника и мойки далеко не все возвращались в сервант. Бокалы, рюмки и даже графины скорбели и поминали не вернувшихся добрым словом. Затем приносили новых, и все с жаром начинали знакомить их с порядками в серванте и на столах.
Нужно сказать, что в углу серванта стоял всегда ещё один стакан. Обычный гранёный. С шестнадцатью гранями и широким ободком, «Анюткиным пояском», вместимостью двести граммов до ободка и двести пятьдесят до краёв. Был он стар, молчалив, что называется «себе на уме». Он единственный, кто знал себе цену. На его донышке так и было написано: «Цена 7 коп.». Все вокруг старались быть от него подальше, презирали и немного побаивались. Стакан из серванта вынимали нечасто. При этом в глазах хозяйки были всегда слёзы, а руки дрожали. В эти дни разбирали из серванта почти всех без разбора, на месте оставались лишь графины. Стакан потом возвращался пропитанный запахом простой водки с крошками чёрного хлеба на дне и ещё больше закрывался от всего сервантского мира. Он никогда не говорил, где был и что видел.
Так бы и шло. Но однажды вместе со стаканом в его угол была поставлена бутылка водки, опустошённая наполовину. Бутылка самая обычная, без лаковых этикеток, вычурных названий и формы. Что тут началось. Заголосили все сразу, даже графины возмутились таким соседом. Отвернулись к зеркалам «свадебные». Стакан стал как-то меньше в размерах и беспомощно взглянул на бутылку.
Бутылка пару минут слушала этот гвалт, пытаясь как-то защитить от него Стакан собой, а потом не выдержала:
— Ну-ка цыть, посуда! Что же ты молчишь, старый Стакан? Вы все вместе по сравнению с ним просто стекло небитое по недоразумению.
— Я бы попрос... – начал было хрустальный графин.
— Заткнись! Ты отличаешься от других только наличием свинца, так в этом старике его не меньше. И звенит он торжественнее и чище. Вспомни, Стакан, свою историю. Вспомни победный сорок пятый, когда ты поил всех и всем, от слёз до спирта, вспомни отцов, бережно разливающих поллитра на двоих, до краёв, за Победу и тех, кто не вернулся. Вспомни пятьдесят третий, Сталина, когда пили все и никто не знал за что. Шестьдесят первый, Юра Гагарин, столько улыбок отражающихся в твоих гранях не видел больше никто и никогда. Ты поил детей из автоматов газировкой и квасом из бочек и помогал в подворотне честно разделить шкалик на троих.
До сих пор ты с другом подстаканником колесишь по стране. Да, если б только поил, а сколько семечек и махорки прошло через тебя, кто вылепил бы без тебя миллионы пельменей. Ты видел у себя на дне воинские и трудовые награды и звёзды от лейтенантов до маршалов. А сколько раз за эти годы ты оставался один на один со свежим холмиком могилы. И никогда никто тебя не тронул. Нет дома, в котором тебя нет. И если у кого случается горе и ты уходишь, дома и не будет, пока хозяин не найдёт нового. В радости и в горе без тебя на Руси ничего не бывает. И даже если в высоких кабинетах порой переходят на эту стеклотару, - бутылка обвела взглядом притихшую посуду, - всё равно без стакана не обойдётся.
Обитатели серванта притихли, боясь зазвенеть в осязаемой тишине.
Бутылку скоро убрали из серванта, и всё пошло по-прежнему. Звон, треск и бесконечная пустая болтовня посуды. За главного стакан считать так и не стали, но почему-то побаивались. А он, как и прежде, стоял в своём углу, молчал и вспоминал. Недавно поближе к нему прибилась чарка на невысокой ножке, оставшаяся почему-то одна. Теперь в ночной тишине серванта, если прислушаться, слышатся их голоса. Как много он знал! Он нашёл благодарного слушателя и был уверен, что память о нём теперь будет вечной.
Чарка была серебряной.
===
В тему: