— И вы собираетесь его лечить?
Я всегда думала, что детская онкология — это место, где поселилась безнадёжность. Казалось, там воздух пропитан горем.
Всё изменилось, когда я пришла туда на практику.
Я увидела отделение, полное жизни. Звучит невероятно, правда? Но это так. Ни рыдающих матерей, ни плачущих детей. А вот быть сбитой с ног в коридоре весёлым лысым сорванцом — запросто.
Здесь детям разрешено почти всё. Взять игрушку в операционную, носиться по коридору, засыпать на руках у мамы под наркозом и просыпаться в её же объятиях.
Здесь врач сначала спросит, как зовут плюшевого зайца, и только потом — о состоянии. Здесь рак не считают приговором. На стене висят фотографии бывших пациентов — уже взрослых, с семьями, с детьми. Это лучшее доказательство, что полное излечение возможно.
А ещё здесь есть особые врачи — детские онкогематологи. Они — элита духа. В них живёт редкое сочетание: трезвый взгляд на суровую реальность и непоколебимая вера в чудо. Они знают, как никто другой, что один шанс из ста — это уже не безысходность.
История вот о чём.
В реанимацию новорождённых поступил малыш, ему было всего две недели. Анализы были ужасающие: лейкоциты зашкаливали, гемоглобин критически низкий. Переливание крови лишь немного поддержало его. Состояние стремительно ухудшалось.
Неонатологи почти не надеялись, но по показателям крови вызвали на консультацию детского онкогематолога.
Врач, едва войдя, сразу спросила:
— Почему не налажено зондовое питание?
— Он сосёт из бутылочки, — ответил неонатолог.
— Но ему нужна особенная смесь. Мы не сможем начать терапию при таком весе.
Уже по общему анализу гематолог заподозрила врождённый острый лейкоз. Рак крови.
— Вы что, собираетесь его лечить? — недоверчиво спросил неонатолог. Он не верил, что такого мальчика, с такими цифрами в анализе крови, можно спасти.
— Конечно! Мы забираем его к себе.
— Но ему нет и месяца! Он должен быть здесь.
— В моём отделении я смогу быстрее наладить его вес и начать химиотерапию.
Неонатолог сочувственно обнял коллегу. Он решил, что перед ним просто хрупкая женщина, не готовая принять неизбежное. Он не понимал, что имеет дело не с чувствительностью, а с силой особого рода — силой, которая видит путь там, где другие видят тупик.
Малыша перевели. Диагноз подтвердился: врождённый лейкоз. Ему наладили питание, он набрал нужный вес и получил первый курс химиотерапии. И — ответил на лечение. Бластные клетки начали отступать.
После нескольких этапов лечения его перевезли в Москву для трансплантации костного мозга. К своему первому дню рождения он был здоров. А теперь его фото с огромным букетом и надписью «Первоклассник» висело на почётной доске выпускников.
Как-то раз тот самый неонатолог зашёл в онкогематологию и остановился у стенда с фотографиями.
— Смотри, — раздался знакомый голос за спиной. Это была та самая врач, которая тогда консультировала его в реанимации. Она указала на улыбающегося мальчишку с цветами. — Это «тот самый, которого я собиралась лечить».
— Этот?! — не поверил неонатолог.
— Тот самый.
Он не мог скрыть изумления. Тот бледный, крошечный комочек, весивший меньше трёх килограмм, теперь смотрел на него со снимка ясными глазами и светился улыбкой.
С тех пор его отношение к онкогематологам изменилось навсегда. Он больше не думает, что они просто не умеют смиряться. Он знает: они умеют побеждать.