Максим был очень зол на сестру. Могла бы и забрать из больницы, не так уж часто ее брат переживает клиническую смерть. И не то что Максиму было сложно передвигаться или делать что-то самому, просто, наверное, за время реабилитации он привык к повышенному вниманию. Первое, что он увидел, придя в себя после операции, – большие, темные, как ночное небо, искрящиеся слезами глаза сестры. Лицо Ады было белее халата, наброшенного на ее плечи. За несколько секунд выражение лица сменилось с печального, испуганного на радостное. Девушка кинулась было к Максиму, чтобы обнять, но внезапно остановилась, будто боясь коснуться брата. Улыбка сбежала с ее губ:
– А мне сказали, что ты умер.
И давно сдерживаемые слезы хлынули по щекам.
Следующие несколько часов продолжалась кутерьма, столь же радостная для Ады, сколь утомительная для Максима. Ему рассказали, как во время операции у него остановилось сердце, как долго, почти восемь минут, не могли его запустить, как врач уже посмотрел на часы, чтобы объявить время смерти, но вдруг кардиомонитор оповестил присутствующих, что пациент скорее жив, чем мертв. И вот теперь Максим осмотрен, ощупан, опрошен десятком врачей. Вопросы задавались самые разные: от «сколько пальцев на руке» и «как вас зовут» до «видели ли вы свет в конце тоннеля». Максим чувствовал себя ужасно усталым, но окружающая радость и восторг стали передаваться и ему, и он с улыбкой смотрел на суетящихся врачей, на заглядывающих в палату пациентов, на мутно-желтый луч солнца, небрежно скользнувшего по стене, и, главное, на Аду, сидящую в ногах кровати и так трогательно глядящую на него своими ночными глазами. Среди этой суеты девушка казалась удивительно маленькой, крохотной, а кровать, напротив, такой длинной, будто брата и сестру друг от друга отделяло по меньшей мере несколько метров. Наконец, когда последний врач вышел из палаты, попросив Аду не беспокоить больного слишком долго и дать ему отдохнуть, девушка пересела к изголовью, положила прохладную руку ему на лоб:
– Ну как ты?
Максим был старше сестры на четыре года, и они никогда не были особо близки. Даже то, что когда-то они переехали из небольшого города в столицу и были, по сути, одни друг у друга в большом городе, не сделало их ближе. Максим много работал, Ада много веселилась. В отличие от брата, она обладала удивительной способностью обрастать знакомствами. После окончания института девушка устроилась на работу и стала снимать квартиру вместе с подругой, Максим остался жить на старом месте, но с новым соседом – котом Сидом. Брат и сестра встречались редко, в основном в дороге, когда ездили навещать родителей. Но теперь Максим был ужасно рад сестре, ее присутствие делало больничную палату неожиданно уютной, рука Ады приятно холодила голову.
– Все нормально, только я очень устал и такая тяжесть во всем теле…
Ада быстро поднялась:
– Мне уйти? Врач говорил, а я тут…
– Нет, нет, пожалуйста, останься.
Она осторожно села обратно, не сводя с брата внимательных глаз.
– Тебе было страшно? Когда ты умер.
– Да я и не помню ничего. Просто заснул под наркозом, потом проснулся, а тут ты. Страшно мне стало, когда в палату прибежало полчище врачей.
Губы Ады дрогнули в улыбке.
– Так ты ничего не помнишь? Ни свет в конце тоннеля, ни всего такого?
– Нет, ничего. Хотя меня уже столько раз об этом сегодня спрашивали, что еще чуть-чуть и я это вспомню.
– Знаешь, даже обидно, умереть – и ничего не увидеть. Того, что там, за горизонтом, – Ада неопределенно махнула рукой в сторону окна.
– Да, пожалуй, не стоило и умирать.
До момента выписки Ада приходила к брату каждый день. И не только она. Помимо врачей, ежедневно к нему заглядывали досужие пациенты с одними и теми же вопросами: видел ли он свет, ангелов, Бога; ощущает ли он мир по-другому; осознал ли, какие ценности являются подлинными в этом мире и так далее. После таких посещений он чувствовал себя немножко пророком. Максим стал постоянно к себе прислушиваться и даже начал ощущать, что действительно некоторые изменения в состоянии присутствуют: кажется, дышать теперь стало труднее. Правда, это не удивительно, после того, как ему вырезали опухоль из легких, но все же. Ада тоже была внимательна к нему, приносила лакомства, так Максим узнал, что она научилась отлично готовить. К выписке он так привык к вниманию, что теперь, когда сестра позвонила и сказала, что не сможет заехать за ним в больницу, он был возмущен, хотя несколько недель назад он и не подумал бы просить сестру оставить свою работу, чтобы довезти его до дома. Кроме того, ему хотелось, чтобы Ада скорее отдала ему Сида, за которым присматривала, пока он был в больнице. Один раз Максим, правда, намекнул сестре, поглощая приготовленный ею пирог, что для полного счастья ему нужно, чтобы Ада принесла кота, на что сестра подняла одну бровь и сказала, что попросит врача проверить еще раз, не повредился ли у него мозг во время клинической смерти. В этот момент Максим увидел в Аде Заботливой Аду Язвительную, так хорошо знакомую ему с детских лет. На ум пришло даже ее детское прозвище – «исчадие Ада». Максим улыбнулся и ничего не сказал.
Садясь в такси, Максим подумал, что последний раз видел солнечный свет, когда очнулся после операции. Желтый луч, размазанный по стене палаты. С того дня небо серело тучами, моросил дождь. В больнице, при обилии искусственного освещения, Максим не замечал этого, но сейчас вне стен больницы, под холодным дождем и грустным небом Максим казался себе очень одиноким. Всю дорогу к дому он взращивал жалость к себе и гнев на сестру, но когда автомобиль остановился у его подъезда, на Максима нахлынула волна тепла. Он понял, что соскучился по дому. Жалко только, что Сид его не встретит, но, с другой стороны, сестра ведь не так уж виновата: она ведь предлагала забрать его после работы, а он заупрямился, сказал, что не может больше выносить вида больничных стен (хоть это не так) и что домой ему непременно нужно попасть до обеда (хотя точно и не знал зачем).
Максим вошел в лифт, нажал на кнопку с цифрой 8. Под мягкое гудение изобретения Отиса Максим начал подниматься. Он смотрел, как по мере поднятия вверх меняются цифры на экране над дверью. И вдруг им стало овладевать беспокойство. Сначала он не мог понять почему, но когда на экране высветилась восьмерка и двери открылись, Максим понял, в чем причина его тревоги. Дело было в звуках лифта.
Вы можете слышать одну и ту же песню, стихотворение или рекламный текст много-много раз, так много, что перестаете обращать внимание на смысл и, в конце концов, улавливаете только основной мотив или интонации произнесения слов, но стоит добавить что-то новое (проигрыш на музыкальном инструменте, строфу, слово), и вы тут же заметите разницу, даже не вслушиваясь специально. Можно сказать, что лифт при подъеме тоже поет свою песню. Она состоит из звуков закрывания и открывания двери, пауз между закрытием или открытием и звуком движения, собственно звука движения лифта и, как правило, в аранжировку лифтовой песни входят разные позвякивания и потрескивания неизвестной простому смертному природы. Эти звуки люди, пользующиеся лифтом, слышат ежедневно и не обращают на них внимание. Но если они проедут нужный этаж, то узнают об этом еще до того, как двери лифта откроются, потому что привычная лифтовая песня становится длиннее на несколько секунд. Нечто подобное ощутил и Максим. Он заметил, что лифт звучит по-другому. Как будто дом стал чуть выше. И двери лифта открываются с большей задержкой.
