Звонок раздался часа в два ночи. Номер незнакомый, явно не российский. Код иностранный. Я спросонья даже не понял, матюгнулся, сбросил. Он тут же зазвонил снова. Какой настырный!
— Алло, — прохрипел я в трубку.
— Это… вы… который про всякое пишете? — Голос на том конце был молодой, но какой-то испуганный, сдавленный. И акцент знакомый, такой, знаете, у наших бывает, кто подолгу за границей живет.
— Смотря про какое «всякое», — ответил я, нащупывая на тумбочке пачку сигарет. — Если про политику, то не ко мне.
— Нет… про нехорошее. Про то, во что не каждый верит.
Я сел на кровати. Странный звонок взял за живое, вызвал интерес.
— Ну, допустим. А ты кто?
Пауза. Потом тихо, будто боится, что подслушают:
— Я в сборной играю. В хоккей. Фамилию называть не буду… Помощь нужна. Не мне. Одному человеку. Очень хорошему. Его убивают. Медленно убивают.
***
Этого человека звали Павел Матвеевич. История его — как сценарий для фильма про девяностые, только со счастливым началом. Ну, тогда казалось, что со счастливым.
Парень из-под Саратова, из обычного спального района. Руки золотые — кондитер от бога. Его торты «Прага» и «Птичье молоко» в местном ресторане «Волна» были настоящей легендой. В девяносто третьем, когда всё вокруг стремительно разваливалось, ему подвернулся вариант уехать в Штаты. На Брайтон-Бич.
И он там укоренился. Сначала месил тесто в подвале у какого-то армянина, спал там же, на мешках с мукой. А потом пошло-поехало. Открыл свою кулинарию. Потом вторую. Через десять лет у Павла Матвеевича была целая сеть русских магазинов по всему Нью-Йорку. «Берёзка», «Родные продукты» — вот это всё. Он стал миллионером. Купил огромный, немного аляповатый дом в Нью-Джерси, который наши эмигранты звали «теремом».
Но человеком он остался простым, саратовским. Душа нараспашку. И когда наша сборная по хоккею приезжала в Штаты на игры, он всегда звал их к себе. Не в отель, а к себе, в «терем». Вся команда, представляете? Звезды мирового уровня, пацаны с многомиллионными контрактами, бросали свои «Хилтоны» и ехали к Матвеичу. Он их кормил пельменями, борщом, полночи пек для них свои фирменные «наполеоны». Как мамка родная. Говорил: «Пацанам родное есть надо, а то совсем заскучают на чужбине».
И вот этот хоккеист, который мне звонил, он взахлеб рассказывал, как Матвеич их встречал, как обнимал всех и каждого. Для них он был больше, чем просто спонсор или фанат. Он был Батя.
А потом добрая душа Матвеича его и сгубила. Он же всех своих из Саратова перетащить пытался. Помогал, устраивал. И как-то ему написали земляки: мол, помнишь деда Елизара, который многим помогал. Бизнес поднимал? Умер он. А сынок его, Аркадий, мается без дела. Парень толковый, вроде как отцовский дар перенял. Возьми к себе, не пропадет.
Матвеич и взял. Поселил у себя, в бизнес ввел. Думал, земляк, свой человек, да еще и из такой семьи… поможет, если что, присмотрит.
Аркадий и присмотрел.
***
Всё полетело к чертям буквально за полгода. Сначала Матвеич стал каким-то… тихим. Раньше он был мотор, душа компании. А тут сидит в кресле, смотрит в одну точку, на вопросы отвечает невпопад. Хоккеисты приезжают, а он выйдет, кивнет и к себе в кабинет. Жена его, дети — тоже как сонные мухи.
Аркадий же, наоборот, расцвел. Встречал гостей, распоряжался по дому, вел дела. Уже не как помощник, а как полноправный хозяин.
— Мы тогда думали, ну, устал Батя, — говорил мне хоккеист. — Возраст, бизнес сложный… Да и Аркадий этот так в уши ссал всем, мол, берегу Пал Матвеича, ему покой нужен.
А потом в доме началось.
Ночью, когда все спали, в гостиной сам по себе включался свет. И самое жуткое, включался он по очереди: торшер, бра, люстра. Будто кто-то невидимый идет по комнате и зажигает. В ванной на втором этаже срывало душ, вода хлестала фонтаном. У одного из наших айпад сам по себе начал среди ночи врубать на полную громкость какую-то старую советскую эстраду. Он его выключает, кладет на стол — через пять минут опять врубается.
Кто-то просыпался от того, что с него стаскивают одеяло. Двое клялись, что видели в коридоре три темные фигуры. Стояли у окна.
И всё это время Матвеич таял. Он стал горбиться. Сначала чуть-чуть, потом всё сильнее. Не просто сутулился, а его будто складывало пополам, позвоночник выгнулся дугой. Он начал ходить, держась за стены.
Когда команда приехала в следующий раз, их встретил только Аркадий. Сияющий, в дорогом костюме. На вопрос «А где Батя?» лениво махнул рукой:
— Да съехал он. Дела что-то у него не пошли.
Хоккеист, мой собеседник, нашел его. На Брайтоне. В подвале самой первой его кулинарии. Грязный, вонючий подвал с голыми бетонными стенами. И там, на старом матрасе, лежал Павел Матвеевич. Вернее, то, что от него осталось.
— Он… он на сову стал похож, — голос у парня в трубке дрогнул. — Голова будто вжата в плечи. Спина колесом. Ноги вывернуты. И руки… руки, которыми он свои торты делал, висели как плети. Он даже ложку поднять не мог.
Оказалось, Аркадий его просто-напросто вышвырнул. Подделал документы, переписал на себя весь бизнес, дом. Загипнотизировал, опоил чем-то жену и детей — они теперь смотрели на него, как на идола, а родного отца не узнавали. Порча. Черная порча. Та, что не сразу убивает, а съедает заживо.
Матвеич лежал на матрасе и плакал. Не от того, что всё потерял.
— Руки, — шептал он. — Руки он мои отнял. Я ж теперь даже грузчиком не смогу…
Ночью, рассказал Матвеич, начиналось самое страшное. В подвале было крошечное окошко под потолком, выходившее на тротуар. И каждую ночь, ровно в три, в этом окошке появлялось ОНО.
— Оно не человек. И не зверь, — рассказывал Матвеич. — Зеленоватое. Кривое. Как горбун из фильма про 300 спартанцев, только… страшнее. И оно смотрит на меня. Не моргая. А потом начинает хрипеть. Как будто у в горле его ком мокроты клокочет. И я знаю, что оно вот-вот сюда спустится.
Но горбун не спускался. Он обходил подвал по периметру. Матвеич слышал, как он скребется снаружи, хрипло дышит в каждое вентиляционное отверстие. А потом звук шагов затихал у двери. Дверь закрыта на засов, но он чувствовал, как существо просачивается внутрь. Невидимое. Тяжелое. Он ощущал, как оно взбирается ему на спину, садится между лопаток и давит, давит, сжимая кости.
***
— У меня денег нет, сынок, — сказал мне Матвеич, когда я ему позвонил. Он едва ворочал языком. — Зря тебя он просит мне помочь. Аркашка всё забрал. Тебе платить нечем. Оставь меня в покое. Все вы колдуны одинаковые.
— Мне не нужны ваши деньги, Павел Матвеевич, — сказал я. — Мне просто интересно, кто сильнее — вы или эта дрянь.
Он долго молчал. Потом выдохнул:
— Она. Я даже «Отче наш» вспомнить не могу. Начинаю — и в голове пустота.
Мы договорились. Я сказал, что делать. Нужны были простые вещи: соль, свеча, клубок красной шерсти. И его вера. Хотя бы размером с горчичное зерно.
Я здесь, у себя в подмосковной квартире, зажег свечи. Хоккеист там, на Брайтон-Бич, был на связи, держал телефон возле уха Матвеича в его подвале. Я начал читать. Не молитвы. Другое. То, что бабка моя шептала. Старые и очень опасные заговоры, от которых у самого пробегал по жилам холодок.
И сразу началось.
Сначала Матвеич просто застонал. Потом закричал.
— Давит! Ломает! — орал он в трубку.
Хоккеист что-то ему кричал в ответ, подбадривал.
— Кожа… горит! — новый вопль.
— Что с кожей? — спросил я.
— Следы! — кричит хоккеист. — Прямо на груди, на руках… проступают как будто изнутри! Красные полосы!
Я читал дальше, уже не разбирая слов, просто гнал текст, вкладывая в них всю злость, всю силу. Я чувствовал, как по ту сторону океана что-то мечется в бетонной коробке подвала. Что-то взбешенное, загнанное в угол.
А потом я услышал ЕГО. Тот самый хрип. Только не из телефона.
А у себя. Прямо за спиной!
Я обернулся. Комната была пуста. Но кожей я чувствовал взгляд на себе. Холодный, тяжелый. Из темного угла, где стоял книжный шкаф.
Оно явилось и за мной.
Я чуть не сбился. Сердце заколотилось. Нельзя, нельзя останавливаться. Я заставил себя смотреть на пламя свечи и гнал слова дальше, быстрее, всё яростнее. Хрип за спиной стал громче, перешел в какой-то рык. Я чувствовал, как слабею, будто из меня вытягивают жизнь. Телефон в руке хоккеиста, должно быть сел, связь прервалась.
Последние слова заговора я выдохнул уже на исходе сил. Рухнул в кресло, весь мокрый. В комнате было тихо.
***
Хоккеист перезвонил через час. Голос у него был ошалелый.
— Оно ушло! Мы это слышали. Такой визг поднялся… будто свинью режут. И вонь. Тухлятиной. Батя… он впервые за полгода выпрямился. И плачет. Говорит, вспомнил. «Отче наш». Сидит читает.
Через три дня Павел Матвеевич смог сам дойти до туалета. Через неделю — держать ложку. Через месяц он вышел на улицу.
Он не вернул себе ни дом, ни бизнес. Слишком хитро всё сделал Аркадий. Да и не хотел Матвеич. Сказал: «Всё, что той гнилью пропитано, мне не нужно». Он устроился работать в маленькую русскую пекарню на краю Брайтона. Снова месит тесто. Говорят, его «наполеоны» опять лучшие в округе.
Аркадий до сих пор живет в том «тереме». Устраивает приемы, катается на «роллс-ройсе».
А тот хоккеист… он до сих пор звонит мне иногда. Просто так, спросить, как дела. Он уверен, что Аркадия ждет расплата. Я не знаю. В нашем злом мире такие, как Аркадий, часто выходят сухими из воды. Но я до сих пор помню тот хрип за своей спиной.
И знаю, что такие твари просто так не уходят.
0 постов • 0 подписчиков
Подписаться Добавить пост