Телефон взвыл в полтретьего ночи. Не просто зазвонил, а именно взвыл, будто сирена, разрезая густой бархат тишины в их спальне.
Марина подскочила, как от удара. Сердце сделало кульбит и рухнуло куда-то в район желудка. Звонки в такой час — это всегда некролог или катастрофа. Рядом сонно и недовольно замычал муж, Илья.
Дисплей горел ядовитым светом: «Ленка».
Сердце сжалось в ледяной кулак. Ленка.
— Слушаю, — выдохнула Марина, выкатываясь из-под теплого одеяла в стылый полумрак коридора.
— Мариша... — то, что она услышала, было не голосом. Это был звериный скулеж, прерывистый, мокрый от слез. — Мариша, он... он меня...
На фоне что-то бабахнуло, послышался звон бьющегося стекла.
— Он меня вышвырнул! — взвизгнула Ленка. — В чем стою! Он... он...
Марина оцепенела.
— Лена! Ты где?! С тобой все в порядке?
— Я... я в подъезде... внизу... у мусоропровода... Он... он заперся. Мариш, мне так страшно! Мне некуда деться!
— Стой, где стоишь. Дыши. Я выезжаю, — рявкнула Марина, уже пытаясь одной ногой попасть в джинсы.
Илья сел на кровати, скребя всклокоченную голову.
— Господи, ну что опять?
— Это Ленка, — бросила Марина, роясь в сумке в поисках ключей. — Он... он опять ее, кажется...
Илья издал долгий, мученический стон. В этом звуке было все: «Опять?», «Сколько можно?» и «Господи, за что?»
— Марин, может, не ввязываться? Ну... пусть сама? Это же... это какой, шестой раз за год?
— Она моя сестра, Илья, — голос Марины стал стальным. — И она в беде.
Я приютила лучшую подругу после её развода. Ну, справедливости ради, тогда это был еще не «развод». Это был очередной «кризис» в ее вечной, как сериал, огненной драме.
Они дружили двадцать лет. С самой «картошки» в универе. Марина и Ленка. Порядок и Хаос.
Марина была «тихой гаванью». Рациональная, спокойная, «пресная». Она вышла замуж за такого же «пресного» Илью, надежного, как швейцарский банк. Они построили «пресный» дом. У них была «пресная» жизнь.
А Ленка... Ленка была «фестивалем». Яркая, взрывная, невыносимо артистичная. Она жила нараспашку. Ее мужчины были «демонами», ее романы — «роковыми», ее жизнь — американскими горками. И она всегда была… пострадавшей. Жертвой обстоятельств, жертвой не тех мужчин, жертвой собственной эффектной внешности.
И Марина… Марина всегда была «жилеткой».
Она была «спасательным кругом».
Она вытаскивала Ленку из кредитов. Она отпаивала ее валерьянкой после очередного «ублюдка». Она была той самой «стеной», о которую Ленка с удовольствием билась, зная, что «стена» ее потом пожалеет и склеит.
Марине (что уж греха таить) нравилась эта роль. Она чувствовала себя… нужной. Взрослой. Правильной.
Она была свидетельницей на ее свадьбе с этим... Кириллом. «Роковым» ресторатором, который на деле оказался банальным психопатом-ревнивцем. Марина его сразу невзлюбила.
...Она нашла ее там, где та и сказала. Она сжалась в комочек на ледяном кафельном полу у лифта, в каком-то нелепом тонком пеньюаре, обхватив руками острые колени. Маленькая, трясущаяся, с глазами испуганной лани. На красивом заплаканном лице — разводы туши, а на запястье — свежий, жуткий багровый «браслет». Отпечаток его пальцев.
Марина молча стянула с себя пуховик, закутала ее. Подняла. Поволокла к машине.
Ленка билась в истерике всю дорогу.
— Он... он ненормальный... Он пообещал... что закопает меня...
Когда они вошли в квартиру, Илья уже был на кухне. Он, хмуро сопя, заваривал ромашковый чай. Он был зол, но он был... хорошим.
— Так, — скомандовал он, протягивая Ленке дымящуюся чашку. — Пить. И... спать. В гостевой постелено. Утро вечера мудренее.
Ленка посмотрела на него влажными глазами.
— Илья... боже... прости... Я...
— Спи, — отрезал он.
Следующие три дня были филиалом ада. Ленка рыдала. Рассказывала в деталях. Звонила адвокату. Снова рыдала.
Марина была рядом. Носила бульон, утешала, была на связи с юристом.
А Илья… Илья был воплощением эмпатии. Он приносил ей плед. Он говорил: «Леночка, ну что вы. Он — животное. А вы… вы такая… беззащитная. Мы вас в обиду не дадим».
Он был... мил. Даже слишком.
Нет. Марина отмахнулась от этой мысли. Ерунда. Он просто... сочувствует. Как и она.
Прошла неделя. Вторая.
Ленка начала... оттаивать.
Слезы иссякли. На щеках проступил румянец. Она... начала улыбаться.
Она больше не пряталась в гостевой. Она «выпорхнула» в дом.
Она начала готовить. К изумлению Марины, готовила она как богиня. Особенно — мясо. Его, Ильи, любимое.
— Маришка, ты же не против? Я тут... решила вас накормить. Ты так замучилась на своей работе!
Она начала носить... вещи Марины. Сперва — спрашивая: «Мариш, можно твой тот кашемировый свитер? Мне в нем так... по-домашнему».
А потом... уже нет.
Марина возвращалась с работы и заставала Ленку, встречающую Илью с ужином. В ее шелковом халате. С ее фирменным небрежным пучком на голове. С ее улыбкой.
Это... настораживало.
Но Марина гнала дурные мысли. «Ей просто плохо. Она восстанавливается. Она... она копирует меня, потому что я — "стабильность". Это нормально».
Ей было стыдно за эти мелкие уколы ревности.
Она же «сестра». Она должна поддержать.
Прошла неделя. Вторая.
«Развод» Ленки, который поначалу гремел, как трагедия Шекспира, с битьем посуды и угрозами, — превратился в... тихую, затянувшуюся «командировку». В доме Марины.
Кирилл, ее «тиран», больше не звонил. Не ломился в двери. Он просто... растворился в тумане.
А Ленка, лишившись своего «мучителя», казалось, лишилась и роли «жертвы». Она больше не всхлипывала по ночам. Она... она начала «жить».
Сначала это было робко. Она тихонько помогала на кухне, благодарила за каждый бутерброд. А потом... все поплыло. Мягко, как туман.
Марина, возвращаясь домой после девятичасового марафона в своей юридической конторе, стала замечать... аномалии.
Ее дом... он больше не пах ею. Он пах... Ленкой. Ее тяжелыми, мускусными духами (которые она, видимо, все же прихватила?). И... едким дымом ее «нервных» сигарет (она снова закурила, «пока никто не видит», прямо на кухне, хотя Марина этот запах не переносила).
И... он пах едой.
Едой, которую Марина не покупала.
В прошлый вторник она вошла в квартиру и застыла. Из кухни несся не просто запах. Это был... карнавал ароматов. Что-то с зирой, кориандром и... бараниной.
Илья, ее муж, который обычно парковался не раньше восьми, уже сидел в гостиной. Не в своем кабинете за ноутбуком, а — в гостиной. На диване. И он... он смеялся. В голос.
— О, Мариш, привет! — он просиял. Как-то... иначе? Счастливо? — А Ленка-то наша, оказывается, — кулинарный гений!
Из кухни, вся в муке, выплыла Лена. Она была в ее, Маринином, старом фартуке, который болтался на ней, как на вешалке.
— Ой, Кариша! — (Только она звала ее этим детским прозвищем, которое теперь почему-то царапало слух). — Я... я тут решила вас побаловать. Тажин. Ты же не против? Я нашла у тебя в морозилке баранину...
Марина кивнула, чувствуя себя... лишней. Она, хозяйка, которая притащила два пакета с диетической индейкой и брокколи, — оказалась не у дел. Ее «правильный», «здоровый» ужин явно проигрывал этому пиршеству ароматов.
Илья был в экстазе.
— Марина, ты... ты должна записать рецепт! — мычал он, с аппетитом поглощая мясо. — Это... это просто снос башки!
А Ленка, зардевшись, подливала ему вина.
— Да что ты, Илюша! Это просто... бабушкин рецепт.
Марина ела и молчала. Она чувствовала себя... «скучной». Той самой «правильной» женой, которая готовит «правильную» еду. А рядом... рядом был фейерверк. Яркий, шумный, непредсказуемый.
И вот... вчерашний вечер.
Суббота.
Марина взбунтовалась. Сегодня она вернет себе свой дом. Она отстранила Лену («Лен, отдохни, я сама»). Она приготовила лазанью — сложное, парадное блюдо, которое Илья обожал. Она открыла бутылку дорогого «Кьянти».
Они сели за стол. Втроем.
Сначала все было... мирно. Лена была тихой, благодарной «гостьей».
А потом... Илья завел свою вечную шарманку. О каком-то сложном IT-проекте, который он никак не мог «докрутить».
Марина кивала. Она слышала эту историю уже раз десять.
— Да, милый, — сказала она. — Ты... ты просто переутомился. Тебе надо...
— Тебе надо продавать не «продукт», а «эмоцию»! — вдруг перебила ее Лена.
Илья удивленно вскинул на нее брови.
— В смысле?
— Ну, — Лена подалась вперед, и ее шелковый халат (опять ее, Маринин!) чуть разошелся на груди. — Ты ломишься в закрытую дверь. А может... это не дверь? Может, это — стена? Ты пытаешься продать им «безопасность». А ты... ты продай им «статус»!
Она начала говорить. Говорить о том, в чем Марина не смыслила ровным счетом ничего. О каких-то «триггерах», о «психологии клиента», о «воронках продаж». Она, вечная «неудачница», вечная «гуманитарий», — она вдруг начала сыпать терминами, которые Илья, технарь, казалось, ловил на лету.
Илья… он загорелся.
— Точно! — он хлопнул ладонью по столу. — «Статус»! Лена, ты... ты гений!
— Ой, да брось, — она кокетливо хихикнула.
А вчера случайно увидела, как она флиртует с моим мужем за ужином.
Это был не просто «флирт». Это было… хуже.
Это было — сродство.
Они вдруг… они нашли общий язык. Язык, на котором она, Марина, не говорила.
Илья смотрел на Лену не так, как он смотрел на «подругу жены». Он смотрел на нее… с восхищением. Как на равную. Как на… женщину.
— Леночка, — он пододвинул ей свой бокал. — Ты… ты просто мое спасение.
— Ой, да что ты, Илюша, — она рассмеялась.
И…
И она сделала это.
Она протянула руку через стол, якобы чтобы взять орешек из общей вазочки.
И ее пальцы, тонкие, с этим свежим, хищным маникюром (когда она успела?), — они «случайно»… накрыли его руку.
Легко. Едва-едва.
Но Илья… он не отдернул руку.
Он замер.
Их взгляды встретились.
Это длилось… долю секунды.
Но в этой секунде… было все.
Был — он. Была — она.
А Марины… Марины в этой секунде не было.
Она сидела за столом, в своем собственном доме, и смотрела, как ее муж и ее лучшая подруга…
Она не знала, как это назвать.
У нее перехватило дыхание. Она громко, фальшиво кашлянула.
Они оба вздрогнули, как пойманные воришки.
Лена отдернула руку. Илья схватился за вилку.
— Что-то… что-то лазанья суховата, — сказала Лена, глядя в свою тарелку.
А Марина… она смотрела на них. И все понимала.
Она приютила не «подругу».
Она приютила…
Этот ужин, начинавшийся как тихий семейный вечер, закончился звенящей, тяжелой тишиной.
Слова Лены — «что-то лазанья суховата» — упали на стол, как капля кислоты. Это было сказано не зло, нет. Это было сказано… констатирующе. С той легкой, снисходительной усмешкой, с какой говорят о неудачном рисунке ребенка.
Илья, ее муж, даже не заметил этой шпильки. Он был слишком возбужден.
— Да, суховата, — машинально согласился он, его мысли были уже далеко. — Так вот, Лена, про «статус»…
Марина медленно, как робот, начала собирать тарелки. Ее руки дрожали.
— Я… я, пожалуй, уберу, — голос был тихим, чужим.
— Да, Мариш, убери, — рассеянно кивнул Илья, не отрывая восторженного взгляда от Лены. — Лена, а если мы… если мы сделаем триггер не на «экономию», а на «эксклюзивность»?
Лена улыбнулась ему, той самой, «понимающей», их общей улыбкой.
— Вот! Вот, Илюша, ты меня поймал!
Марина стояла у раковины на своей идеальной кухне. Горячая вода лилась на ее онемевшие руки. Она смотрела на остатки своей лазаньи, которую она с такой любовью выпекала, и чувствовала, как к горлу подступает ледяная тошнота.
«Лазанья суховата».
«Ты меня поймал».
«Илюша».
Она никогда не называла его «Илюша». Он всегда был для нее «Илья». «Илюшей» его называла только… его мама.
А теперь — и Ленка.
Она мыла тарелки, а за спиной, в гостиной, продолжался их… «воркшоп». Их смех. Их оживленные, сливающиеся голоса.
Они не звали ее. Они… они о ней забыли.
Она, хозяйка дома, «спасительница», превратилась… в обслуживающий персонал. В ту самую «правильную», «скучную» жену, которая готовит сухую лазанью и моет посуду, пока «яркие» люди решают «интересные» задачи.
«Что со мной не так?» — билась в голове паническая, стыдная мысль.
«Я… я ревную? К ней? К несчастной, разбитой женщине, которую я сама притащила? Я… я чудовище?»
Она отчаянно хотела верить, что ей показалось.
Что этот «случайный» жест — ее пальцы на его руке — был… просто случайностью. Что их «общий язык» — это просто… совпадение. Что она, Марина, просто вымоталась на работе, и теперь видит врагов там, где их нет.
Лена же… она же жертва. Она же ее «сестра».
Марина заставила себя успокоиться. Она — сильная. Она — разумная. Она не будет опускаться до… ревности.
...
Ночь была пыткой.
Она легла в постель, притворившись, что читает.
Илья вошел в спальню не как обычно — уставший и молчаливый, сразу утыкающийся в телефон. Он вошел… пьяный. Пьяный от идей. С горящими глазами. Он метался по комнате.
— Марин, ты… ты представляешь?! — он говорил громким шепотом, чтобы не услышала Лена. — Она… она же просто… не знаю… гений!
Марина медленно опустила книгу.
— Кто? — спросила она, хотя ответ знала.
— Ленка! — он рассмеялся. — Я… я бился над этим проектом три месяца! Я не видел выхода! А она… она за пять минут… за пять минут разложила мне все! «Продать статус»! Боже, как просто!
Он сел на край кровати, схватил ее, Маринину, руку.
— Ты… ты лучшая, Мариш!
— Я? — она не поняла.
— Ты! — он сжал ее ладонь. — Спасибо тебе!
— За что, Илья?
— За то, что притащила ее! — он говорил абсолютно искренне. — Это… это просто подарок судьбы! Она… она мне так поможет!
Марине стало холодно.
Он благодарил ее. За то, что она принесла в дом… это.
Он не видел. Он был слеп. Он, ее «правильный», «рациональный» муж, — он был ослеплен… Ленкой. Ее «яркостью». Ее «умом».
— Я… я рада за тебя, милый, — выдавила она.
— Ты не просто радуйся, — он поцеловал ее в лоб. Быстро. Рассеянно. Как ребенка. — Ты… ты скажи ей, чтобы она не торопилась. Пусть… пусть живет у нас. Сколько нужно. Она… она мне нужна.
Он лег и почти мгновенно уснул. Счастливый. Вдохновленный.
А Марина лежала рядом, в темноте, и смотрела в потолок.
«Нужна».
«Пусть живет».
«Сколько нужно».
Он не просто не видел угрозы. Он… он приглашал ее остаться.
...
Следующие несколько дней были… сюрреализмом.
Лена, почувствовав себя «гением» и «музой» (теперь уже его музой), расцвела. Она больше не куталась в халат. Она начала… наряжаться.
Марина, возвращаясь домой, находила ее — в ее, Маринином, синем шелковом платье, которое она «одолжила» на свидание, но так и не вернула. Лена просто… носила его дома.
— Кариша, — ворковала она, — оно такое уютное! Тебе же не жалко?
А вечером… вечером они снова садились за стол. И снова начиналось это.
Они — Илья и Лена — говорили. Обсуждали. Спорили. Смеялись. Они строили его проект.
А Марина… Марина подавала чай.
Она превратилась в невидимку. В собственном доме.
Ее роль «спасительницы» закончилась. Ее заменили. Теперь «спасительницей» была Лена. Она спасала его карьеру.
А Марина… Марина чувствовала, как ее медленно, вежливо, с улыбками, вытесняют. Из разговоров. Из его внимания. Из… его жизни?
В четверг она вернулась с работы раньше обычного. Голова раскалывалась от мигрени.
Она тихо открыла дверь своим ключом.
В квартире было тихо. Илья еще на работе.
Лена, видимо, у себя в комнате.
Марина прошла на кухню, чтобы выпить таблетку.
И замерла.
На кухонном столе, рядом с вазочкой для печенья, стоял… бокал.
Высокий, коньячный.
И он был… не пустой. На дне плескалась янтарная жидкость.
Рядом, на блюдце, — недокуренная тонкая сигарета.
Марина подошла ближе.
Это был… его коньяк. Тот самый, дорогой, коллекционный, который Илья хранил в баре для «особого случая». Он не пил его даже на свой день рождения.
А Ленка…
Она пила его? Днем? Одна?
Марина подошла к бару в гостиной. Бутылка стояла на своем месте. Но… она была открыта. Пробка была воткнута не до конца.
Марина взяла бутылку. Уровень был… ниже. Заметно ниже.
Она вернулась на кухню. Посмотрела на этот бокал.
И вдруг… ее осенило.
Вчера.
Она легла спать рано, сославшись на усталость. Оставила их… «работать» над проектом.
Она слышала, как они тихо смеялись в гостиной. Она думала, они смотрят кино.
А они…
Они… «отмечали»?
Пили его «особый» коньяк? Вдвоем? Пока она, «скучная», спала?
Она взяла бокал. Подновила его к лицу.
Запах был… не только коньячный.
На тонкой ножке, у самого края, был едва заметный, жирный след…
Нет. Не жирный.
След… губной помады.
Не ее.
Бокал в руке Марины дрожал. Холодный, янтарный остаток коньяка на дне, и этот… этот яркий, пошлый, коралловый мазок на ободке. Помада Ленки. Та самая, которую она «случайно» нашла в косметичке Марины два дня назад и сказала: «Ой, Кариша, тебе он не идет, а мне — идеально!».
Она не просто «выпила». Она — метила.
Марина стояла посреди своей идеальной кухни, как в эпицентре взрыва, который еще никто, кроме нее, не услышал.
Вчера.
Она, «уставшая», легла спать в десять.
А они… они не «работали». Они — «отмечали».
«Отмечали» что? Успех его проекта? Или… их собственный?
Они сидели здесь, в ее доме. Пили его «особый» коньяк, который он не открыл даже на их годовщину. Пили из его фамильных бокалов. И…
И она, Лена, оставила этот след.
Это была не «случайность». Это была… дерзость. Это был флаг, водруженный на завоеванной территории.
«Я здесь. Я пью его коньяк. Я… я скоро буду пить его».
Тошнота, холодная и липкая, подступила к горлу.
Она услышала, как в замке поворачивается ключ.
Сердце остановилось.
Илья. Он вернулся. Он был в спортзале? Или…
Или он просто выходил в магазин за их общим завтраком?
Он вошел на кухню. Бодрый, свежий после утренней пробежки (да, он бегал по субботам).
— Привет, Мариш! А ты чего так рано…
Он замолчал.
Он увидел ее.
Он увидел ее бледное, как полотно, лицо. И он увидел то, что она держала в руке.
Он увидел этот бокал.
Илья не покраснел. Он — побелел.
Он был «правильным», он был «рациональным». Он не умел врать так, как Ленка.
Его лицо мгновенно стало… виноватым.
— Я… — начал он. — Ты… ты чего? Это…
— Что «это», Илья? — голос Марины был тихим, мертвым. — Это… «эмоция»? Или это — «статус»?
Он не понял.
— Ты… ты о чем?
— О ней. О Ленке. — Она подняла бокал. — Это — она?
Он молчал. Он смотрел в пол.
— Мы… — прошептал он. — Мы… мы просто… говорили.
— Говорили? — она усмехнулась. — И пили этот коньяк? Илья, ты… ты же хранил его. На… на рождение сына.
Он вздрогнул, как от удара.
Он… он забыл. Он забыл, для чего он хранил эту бутылку.
А Ленка… она, видимо, не забыла. Она знала. Марина ей сама когда-то рассказывала.
— Марина, — он шагнул к ней. — Послушай. Это… это не то…
— Что «не то», Илья?! — она не выдержала. Она закричала. Шепотом. — Что «не то»?! То, что моя «лучшая подруга» спит… спит с моим мужем?! В моем доме?!
— Она не… — он запнулся. — Мы… мы не…
— Не ври! — она ткнула бокалом в его сторону, и помада на стекле хищно блеснула. — Не смей мне врать! Я… я видела! Вчера! За ужином! Я видела, как она… как вы…
Он опустил голову.
Он не отрицал.
Он не мог.
И в этот момент, в эту оглушающую тишину их «идеальной» кухни, вплыла она.
Ленка.
Она выпорхнула из гостевой комнаты. Свежая, выспавшаяся, сияющая.
В ее, Маринином, шелковом халате. Том самом, в котором она встречала Илью.
Волосы ее были влажными после душа.
— Ой, Илюша, ты уже вернулся? — проворковала она. — А я… я тут твой шампунь взяла…
Она осеклась.
Она увидела.
Марину — с бокалом. Илью — белого, как стена.
На долю секунды на ее лице мелькнуло… раздражение? «Опять эта скучная жена все испортила»?
А потом…
Потом она включила «жертву».
— Ой… — ее глаза наполнились слезами. — Ой, Кариша… Ты… ты все…
Она бросилась. Не к Илье. А — к Марине.
— Кариша, прости! Умоляю! — она вцепилась в ее руку. — Я… я не хотела! Он… он сам! Он… он такой несчастный!
Марина смотрела на нее. На эту… актрису.
Она посмотрела на Илью.
Илья молчал. Он… он позволил ей это сказать.
— Он… он сказал, что вы… что вы давно… как соседи! — рыдала Лена ей в плечо. — Что ты… ты его не понимаешь! Что ты… холодная! А я… я просто… я просто пожалела его! Кариша, ты же знаешь меня! Я… я не могла иначе!
Она жалела. Ее мужа. В ее доме.
Она не «флиртовала». Она — «спасала».
Она снова была «жертвой». Жертвой «сострадания».
И это… это было дно.
Марина медленно, почти брезгливо, отцепила от себя ее руки.
— Ты… — она посмотрела на Илью. — Ты это ей говорил?
Илья молчал.
— Говорил? — спросила она снова.
— Я… — прошептал он. — Марин… я…
Это было «да».
Он… он жаловался ей. На нее.
Он жаловался своей «гениальной» коллеге на свою «скучную» жену.
И они вдвоем… они ее «жалели»?
Комплекс «спасительницы», который жил в Марине двадцать лет, умер. Он сгорел, оставив после себя только холодный, твердый пепел.
— Понятно, — сказала Марина.
Она поставила бокал на стол.
И спокойно, деловым тоном, сказала:
— Лена.
Лена вздрогнула от этого тона. Слезы мгновенно высохли.
— У тебя пятнадцать минут.
— Что? — не поняла Лена.
— Пятнадцать. Минут. — Марина посмотрела на часы на стене. — Чтобы снять мой халат, надеть свое и убраться из моего дома.
— Кариша! — Лена снова попыталась включить «сестру». — Ты мне как сестра! Ты… ты не можешь! Куда я пойду?! Он… он же…
— Мне все равно, Лена. — Марина посмотрела на Илью. — Ты можешь пойти к нему.
Илья вздрогнул.
— Что?
— Ты же ее «жалел»? — Марина усмехнулась. — Ты же… нашел в ней «гения»? Вот и… спасай ее.
— Марина, прекрати! — Илья наконец обрел голос. Злой. — Ты… ты не смеешь!
— Я не смею? — она повернулась к нему. — В своем доме?
— Я… я… — Лена металась между ними, ища, на кого сделать ставку. — Илюша!
Она бросилась к нему.
— Илюша, скажи ей! Скажи, что она…
Она ждала, что он ее защитит.
Илья смотрел то на жену, холодную, как лед, то на любовницу, дрожащую и жалкую.
Он был в ловушке.
Он… он был слабаком.
— Лена, — прошептал он, отстраняясь от нее. — Лена, иди… Иди, оденься.
ОНА. СДАЛА. ЕГО.
Лена смотрела на него, как на предателя.
— Ты… — прошипела она. — Ты…
А потом она посмотрела на Марину.
И в ее взгляде была такая… чистая, незамутненная ненависть.
— Ты… — выплюнула она Марине. — Ты… ты еще пожалеешь, Кариша. Ты… ты такая же… холодная… правильная… сухая… как твоя лазанья!
Она развернулась и ушла в гостевую комнату.
Хлопнула дверь.
Марина и Илья остались на кухне. Одни.
Между ними, на столе, стоял этот… бокал. С коралловым следом.
Илья смотрел на него.
— Марина… — начал он, голосом побитой собаки. — Я… я не знаю, что на меня нашло… Я…
— Молчи, — оборвала она его.
Она взяла бокал. Подошла к раковине.
Спокойно, методично, вымыла его. Вытерла.
Поставила обратно в бар.
Закрыла дверцу.
А потом повернулась к нему.
— Ты… ты пойдешь со мной в банк в понедельник.
— За… зачем? — он испугался.
— Мы снимем ячейку. И ты положишь туда все документы на свой проект. И свою зарплатную карту.
— Что?! — он опешил.
— А я… я буду решать, — сказала она тихо, — сколько денег тебе нужно. На «эмоции».
— Ты… ты не можешь!
— Могу, Илья. — Она улыбнулась. Впервые за этот день. Но это была страшная улыбка. — Я — юрист. Я — твоя жена. И я, кажется, только что спасла твой проект. От нее.
Она не знала, простит ли она его.
Но она знала одно.
«Спасительницей»… она больше не будет.
Никогда.