По земле разбросаны огни домов, и воздух — сырой, прохладный. Нас переполняло желание скорее добраться до дома, но Антона в одно мгновение осенила идея вернуться обратно к реке за великами. Дорога в любом случае обещала быть не близкой, я уже собрался сказать другу, что велосипеды могут подождать до завтра, но, обернувшись к нему, я встретил яркий, воспалённый взгляд. Я понял, что лучшим выходом будет молчаливое согласие. Не берусь утверждать, что когда-либо я умел читать мысли, но в этот момент, когда Антон сказал, что мы возвращаемся к реке, я почувствовал, как у самой кожи холодный воздух нагрелся и сгустился, как если бы меня окружило облако пара. Эта теплота издавна связывала людей, вела чувства в одно русло, и каким бы парадоксальным ни оказывалось решение, оно становился единственно верным.
Мы развернулись, и тишина, прежде мягко обволакивавшая дорогу домой, теперь стала напряжённой и звенящей. Каждый шаг по мокрой траве отдавался в ушах отдельным событием, а огни домов, манившие к очагам, теперь остались за спиной — маленькие, одинокие маяки в сыром мраке. Антон шёл быстро, почти не глядя под ноги, словно его вёл не рассудок, а та самая сгустившаяся вокруг нас теплота, пульсирующая общая воля.
Возвращение к реке оказалось путешествием в иную реальность. Если прежде мы спускались к воде с шумом и смехом, то теперь крались, как два заговорщика, возвращающиеся на место преступления. Река встретила нас иным звуком — не дневным плеском, а низким, размеренным гулом, поглощающим всё, даже стук собственного сердца. В воздухе висела тяжёлая, почти осязаемая влажность, пахло мокрым камнем, илом и ушедшей водой.
Велики стояли там, где мы их оставили, припав к земле чёрными силуэтами. Антон подошёл к своему, положил ладонь на холодное седло, и в этом жесте было что-то от примирения. Я ждал, что он сорвётся, побежит обратно, но он замер. И в этой паузе я снова почувствовал то странное единство. Мысль о том, чтобы оставить их здесь, на ночном берегу, под покровом этого гулкого мрака, вдруг показалась не просто нелепой, а прямо-таки кощунственной. Они были частью этого вечера, его молчаливыми свидетелями, и забрать их сейчас — значило поставить верную точку в длинном, запутанном предложении дня.
Мы молча повели велосипеды вверх по тропинке. Теперь дорога домой казалась не тяжким путём, а завершающим, необходимым ритуалом. Холодный воздух больше не обжигал; он был просто фоном, на котором наше возвращение обретало вес и значение. И тот воспалённый, яркий взгляд, что я встретил раньше, теперь угас, сменившись твёрдым, спокойным пониманием в полутьме. Мы сделали то, что должно было сделать. Не для велосипедов — для себя. Чтобы завтра утро началось не с чувства досадной потери, а с тихого, никому не высказанного удовлетворения.
На этом всё. Спасибо, что прочли:)
Подписывайтесь на мой телеграм-канал, там много чего интересного!