Дорога к Лузе
Из Орла выехали затемно, когда город только начинал стонать и скрипеть в первых проблесках утра. Трое нас было в стареньком, но верном «Фокусе»: я, Макс за рулём — наш непоколебимый капитан, и Витька с фотоаппаратом на шее, главный по атмосфере и непредвиденным остановкам. Цель лежала где-то в невероятной дали, за тысячу с лишним километров — город Луза Кировской области. Не манила она достопримечательностями, манила самой своей недостижимостью, тишиной и точкой на карте, куда просто так не заедешь. И ещё одним: чтобы попасть в неё с нашей стороны, нужно было переправиться через Сухону в Великом Устюге. На пароме. Про который в сети писали тремя словами: «Дух захватывает».
Дорога была долгой и гипнотической. Сначала знакомые орловские разливы, потом бесконечная прямая трасса М8, где менялись только лесные массивы да названия заправок. Мы молчали, слушали музыку, наблюдали, как цивилизация постепенно «расслаивается». Аккуратные поля сменялись перелесками, потом начиналась Владимирщина, затем — дремучая Кострома. Машина гудела ровной, убаюкивающей нотой. Мы будто продирались сквозь толщу времени и пространства, слой за слоем.
Великий Устюг встретил нас на второй день под вечер. Неожиданно. Из чащи лесов вдруг возникли купола — не золотые, а темно-серебряные, будто выкованные из того же неба, что нависло низко и тяжело. И сам город показался не яркой открыткой, а старосветским, основательным, притихшим у широкой ленты Сухоны. Мы не стали искать резиденцию Деда Мороза. Нас манила река.
Съезд к парому нашли по интуиции и покосившемуся указателю. Асфальт резко оборвался, превратившись в ухабистый глинистый спуск к воде. И вот она — Сухона. Не просто река, а водный путь, сила. Широкая, мощная, цвета свинца и холодной стали. Вода неслась с отчётливой, неспешной скоростью, унося с собой обломки сумерек.
И паром.
Он был именно таким, каким его, наверное, представляли сто лет назад. Непритязательный понтон — огромная, плоская, темно-зелёная баржа с облупившейся краской. На ней ютилась крошечная рубка, а по бортам шли грубые деревянные отбойники. Над водой, с нашего берега на тот, был натянут толстенный стальной трос. К нему цеплялась эта махина, и два тихоходных дизеля по бортам, пыхтя чёрным дымком, тянули её против течения, наискосок.
Дух захватило сразу. Но не от страха, а от внезапного погружения в иную физику мира. Мы въехали на зыбкие, скрипящие под колесами доски. Машина вдруг стала игрушечной, хрупкой на этой огромной плавучей платформе. Паромщик, суровый мужчина в промасленной телогрейке, махнул рукой: «Встали? Трогаем».
Раздался рокот, паром дрогнул и… оторвался от берега. Не поплыл, а именно оторвался. Мы оказались в подвешенном состоянии между двумя мирами. Справа — древний, игрушечный с этой высоты Устюг с его стройными колокольнями. Слева — дикий, лесистый, необжитый берег, куда мы и направлялись. А вокруг — только ширь реки, холодный ветер, бьющий в лицо, и низкое, бесконечное небо.
Мы вышли из машины. Звуки города сюда не долетали. Было слышно, как вода бьёт в понтон — глухо, с бульканьем, как стонут тросы, как где-то далеко кричит чайка. Воздух пах рыбой, влажным деревом и чем-то первозданным, ледниковым.
— Вот это да… — только и выдохнул Витька, поднимая фотоаппарат, но так и не сделав кадра. Казалось кощунством разорвать этот момент щелчком затвора.
Паром плыл медленно, величаво, сопротивляясь течению. Он был не средством передвижения, а ритуалом. Переходом. Мы пересекали не просто реку, а незримую границу. Оставляли позади мир дорог, расписаний, скоростей. И вступали в пространство, где время текло так же неторопливо и неумолимо, как воды Сухоны под нами.
Середина реки была кульминацией. Город уже не казался родным, тот берег ещё не стал своим. Мы висели в точке абсолютного равновесия, в сердцевине тишины и простора. Дух захватывало от этой чистоты, от этого величия, от осознания того, что ты — лишь крошечная песчинка в огромном, живом, дышащем пейзаже.
— Кажется, мы уже в Лузе, — тихо сказал Макс, облокотившись на холодный борт. — Не в городе, а в её душе. Вот она, вся — вокруг.
Переправа заняла минут пятнадцать, но впечатление было, как от целого дня. Когда паром с глухим стуком упёрся в причальные брёвна на том берегу, мы молча сели в машину. Что-то изменилось внутри. Ушла дорожная усталость, суета. Появилось чувство лёгкой, очищающей опустошённости, готовности принять новые, тихие впечатления.
Дорога до Лузы от Устюга показалась уже не дорогой, а плавным продолжением того паромного «полёта». Леса стали гуще, небо — ближе, а в воздухе витало предчувствие настоящей, глухой северной глухомани.
Когда же мы наконец въехали в Лузу, увидели её покосившиеся деревянные дома, пустынные улицы и ту же широкую, но уже более смирную реку, то поняли: путешествие наше состоялось не тогда, когда мы проехали последний километр. Оно случилось там, посреди Сухоны, на скрипучем пароме, который на пятнадцать минут остановил для нас время и позволил заглянуть в вечность. Там, где действительно захватывало дух.
Но путешествие на этом не закончилось...