Служилый человек при Грозном Царе. 1570-й год.
Запах в избе дым да кожаная сбруя, на столе ржаной хлеб, щи с солониной из капусты, репа да мёд , с пасеки за овином. Богатство несколько дворов да поместная грамота в сундуке. Ты не просто дворянин, ты «сын боярский». Знаешь всех своих мужиков, они тебя как своего же, только с саблей.
Неделю назад вернулся со смотра в Москве. Долго готовился, привёл всех людей по разбору, крестьяне помогли снарядиться. Значит, ждать можно государева жалованья. Вызвал к себе Федьку, мужик мастер на все руки, что у соседней деревни мельницу ладил. «После дождей этих крыша в доброй половине домов течёт. До морозов заделать надо. И за моим домом, пока на границу уеду, поглядывай». Федька шапку помял: «Слушаюсь, барин. Как же без того».
А кольчуга старая совсем халтура, дыры латаны. На смотрах пока засчитывают, но в бою не спасёт. Новую купить надо. Молодой боярин, что недавно в наших местах посажен, сам предложил: скинемся деньгами все, кто хочет, а он в Москву поедет, к кузнецу проверенному. Шеломы и наручи там лучшие делают. План хороший, хоть и боярин тот сильного доверия не вызывает. Вчера у него людей было меньше, чем у меня, а сегодня ходит шапка набекрень, прям боярин. Но видно, что старается, местами даже вылуживается, дабы государь гнева не имел.
Про прошлого нашего боярина-воеводу и говорить нечего. Его, Козлину ту, точно казнили. Крымчанам помогал, говорят заплатили ему. Настрадались тогда села по рубежу, до сих пор пустые избы стоят, обугленные. Так что служба моя не для славы. Чтобы своя земля цела была и хлеб на столе свой.
Помещик при Екатерине Великой. 1780-й год.
Утро начинается не с петухов, а со звонкого тиканья часов на камине. На столе блюдца с джемом, нежнейшие бисквиты и серебряный кофейник. Вкус кофе словно петербургский рассвет, горьковатый и бодрящий. Говорят, зерна с плантаций где-то за океаном, где работают люди, даже отдалённо не похожие на наших крестьян. Те, вон, ещё спать ложатся с курами.
За завтраком жена, поправляя кружевные манжеты, заводит речь о Вольтере. Она слышала вчера у княгини, будто он пишет, что разум должен быть единственным повелителем человека. «Представь, mon cher, какая profondeur!» — восхищается она.
Я отхлёбываю кофе, глядя в окно на подметаемый двор. Глубина, конечно, есть. Идеи прекрасны. «Вот именно, душенька, идеи. Они для просвещённых умов. А наш простой народ, увы, obscur (темный) и необразованный. Оттого и liberté (свободы) ему давать нельзя, не поймёт, во вред себе обернётся. Управитель нужен, воля твёрдая».
Мысли эти прерывает жена: только что от старосты прискакали, один из крестьян, кузнец, сбежал. После того как в прошлом месяце его жену продали в соседнее имение за долги… Найти его надо немедля и непременно высечь, чтобы другим неповадно было. А ещё лучше — нового приказчика нанять, немца, который будет зорко следить. У этих людей, кажется, и понятия о honneur (чести) нет.
Я вспоминаю с гордостью, что служу в бравом полку, правда, особо и не помню, как выглядит его казарменный двор. Но служба ныне понятие широкое. Разве не служба обсуждать на балу у графа Воронцова последние новости с турецкой кампании? Я внимательно читаю «Санкт-Петербургские ведомости», чтобы блеснуть осведомлённостью. Разве не долг поддерживать тон беседы, демонстрировать знание изящной словесности и вносить вклад в lumières (просвещение) общества? Это и есть настоящая современная служба быть оплотом культуры.
Вечером предстоит тот самый бал. У жены уже новое платье, а мой выезд, присмотревшись, выглядит немного поношенным на фоне карет новоиспечённых фаворитов. Нужно будет подумать о новом. И о том, как выжать из имения больше дохода. Может, завести тех самых тонкорунных овец, о которых все говорят? Но это требует вложений. А все средства, все мои мысли сейчас о поддержании репутации здесь, в столице. Без неё ты просто помещик из глубинки. А с ней часть великой империи и эпохи.