1954 год, закрытый НИИ «Прогресс-4», 80 километров от Свердловска
Зима в том году выдалась особенно жестокой. Мороз, достигавший минус сорока, сковал землю стальными тисками, и даже воздух казался хрустальным, готовым расколоться от громкого звука. Глубоко под землей, на уровне минус седьмого этажа, где не доносился даже отдаленный гул городской жизни, в бетонной коробке, обшитой свинцом и дубовыми панелями, царила своя, искусственная атмосфера. Пахло озоном, стерильным холодом и сладковатым, приторным запахом формальдегида.
Лаборатория №7, или, как ее называли между собой посвященные, «Зал Воскрешения», была детищем профессора Григория Ильича Лазарева, гения-самоучки, оперировавшего категориями, которые партийное руководство с трудом понимало, но щедро финансировало — на случай, если в его безумии есть доля стратегического прорыва. Идея была проста, как все гениальное, и кощунственна, как самоубийство: смерть — это не прекращение существования, а системный сбой. Сознание — не душа, а сложная электромагнитная запись, химическая симфония нейронов. И эту запись можно… перезапустить.
На операционном столе из нержавеющей стали, под бешеным светом десятков ртутных ламп, лежало тело. Мужчина, лет тридцати пяти, без единой приметной черты. «Объект Д-17», бывший заключенный ГУЛАГа, умерший от сердечной недостаточности восемнадцать часов назад. Его тело было подготовлено: грудная клетка вскрыта, ребра разведены в стороны специальным расширителем, обнажая безжизненное, посиневшее сердце. К нему, а также к вискам, грудине, запястьям и лодыжкам были подсоединены десятки электродов, похожих на стальных пиявок. Вокруг стола гудели трансформаторы «Вихрь-М», собранные из трофейного немецкого оборудования. Они накапливали чудовищный заряд.
Рядом, на тележке, стояли три сосуда. В первом — густая, почти черная жидкость, «Раствор Л-3», коктейль из адреналина, норадреналина, высококонцентрированного глюкозного сиропа и неизвестного компонента, добытого из определенного вида сибирского гриба. Во втором — прозрачный, слегка опалесцирующий «Активатор нейронных связей К-7». В третьем — обычный физраствор, для контроля.
Лазарев, высокий, сутулый человек с горящими глубоко запавшими глазами, проверял показания осциллографов. Его руки, длинные и костлявые, с необычайно тонкими пальцами, дрожали — не от страха, а от лихорадочного возбуждения. Его ассистент, молодой биохимик Соколов, бледный как стена лаборатории, молча тянул «Беломор» у стены, наблюдая за телом. Он был тем, кто вносил поправки на человеческий фактор, кто напоминал об этике, когда Лазарев уже забывал само значение этого слова.
— Показания нулевые. Энцефалограмма — прямая. Все системы организма в состоянии клинической, переходящей в биологическую, смерть, — монотонно проговорил Лазарев, и в его голосе звучала почти что торжественность. — Приступаем к этапу «Пробуждение». Соколов, вводим Л-3, 50 миллилитров, прямо в миокард.
Соколов, надел резиновые перчатки. Шприц с черной жидкостью выглядел инфернально. Он ввел иглу в холодную мышцу сердца и медленно надавил на поршень. Жидкость, густая, как патока, заполнила камеры. Ничего не произошло.
— Теперь — К-7. В сонную артерию.
Вторая инъекция. Прошло несколько секунд, тело на столе внезапно дернулось. Это был не рефлекс, а именно судорожное, почти осмысленное вздрагивание всего корпуса. Звук, похожий на хруст ломающихся сухих веток, прошел по комнате — это сжались и разжались сухожилия. Сердце под электродами оставалось неподвижным.
— Подаем импульс! Первая серия! — скомандовал Лазарев, и его палец нажал на большую красную кнопку.
Трансформаторы взревели. Свет в лаборатории померк, затрепетав, а затем вспыхнул с удвоенной силой. Тело на столе выгнулось в неестественной, мучительной дуге. Кости хрустели, суставы скрипели. От присоединенных к голове электродов потянулись тонкие сизые дымки — пахло горелой кожей и чем-то еще, сладким и гнилостным, как испорченный мед. На энцефалографе, который уже полчаса чертил мертвую прямую, дрогнула игла. На бумажной ленте появилась мелкая, хаотичная дрожь, похожая на помехи.
— Есть активность! — выкрикнул Лазарев, его глаза горели. — Нестабильная, хаотичная, но есть! Подаем вторую серию, увеличиваем мощность на пятнадцать процентов!
— Григорий Ильич… — начал было Соколов, но его голос утонул в новом, более мощном гуле генераторов.
Второй разряд был похож на удар молнии внутри комнаты. Воздух треснул, запах озона стал едким. Тело снова взлетело над столом и рухнуло на него с глухим стуком. И тут забилось сердце. Не ровно, не ритмично, а дико, судорожно — как загнанный в клетку зверь, пытающийся вырвать себе грудь. Мышцы предплечий и голеней напряглись, пальцы скрючились, впиваясь ногтями в сталь стола — послышался скрежет, от которого у Соколова пошли мурашки по спине.
И тогда открылись глаза.
Они были того же цвета, что и у покойника — серо-голубые. Но в них не было ничего человеческого. Это была бездна, лишенная мысли, воспоминаний, личности. Просто два мутных, влажных шара, отражающих безжалостный свет ламп. Взгляд был неподвижным, уставленным в бетонный потолок.
— Дыхание? — прошептал Лазарев, завороженно приближаясь.
Легкие сами по себе не заработали. Соколов бросился к ручному респиратору и начал ритмично сжимать грушу. Грудная клетка стала подниматься и опадать, но это была пустая механика.
И вдруг… губы трупа задрожали. Сначала еле заметно, потом сильнее. Из горла вырвался звук — не голос, а скрип, похожий на трение ржавых петель огромной, забытой всеми двери.
— Не… — проскрипело что-то.
Лазарев замер в полуметре, его дыхание стало частым и поверхностным. Соколов перестал качать воздух, окаменев.
Глаза, эти мутные шары, медленно, с нечеловеческим усилием, повернулись. Они нашли Лазарева. И в них что-то проступило. Не сознание. Не жизнь. Это был чистый, неразбавленный, первобытный УЖАС. Ужас, смешанный с непостижимым знанием.
Гортань снова затрепетала. Челюсть, управляемая чужими импульсами, упала. И из открытой глотки, пахнущей могильным холодом и химикатами, вырвались слова. Они были тихими, хриплыми, но невероятно четкими, будто их произносило не горло, а сам воздух в комнате. Каждое слово падало, как капля ледяного металла.
— ВЫ… НЕ… ДОЛЖНЫ… БЫЛИ… ЭТОГО… ДЕЛАТЬ…
Тишина, наступившая после этих слов, была гуще любого шума. Даже гул генераторов куда-то отступил. Соколову показалось, что температура в комнате упала на десятки градусов, и его собственное дыхание вырывалось белыми клубами пара.
Лазарев стоял, парализованный. Агония в глазах объекта Д-17 сменилась чем-то еще более чудовищным — холодным, безразличным пониманием. Взгляд скользнул по аппаратуре, по лицам ученых, и в нем читалось нечто древнее и абсолютно чуждое.
Потом губы снова пошевелились. Последняя фраза была произнесена уже другим тоном — не предостерегающим, а констатирующим. Точно финальный диагноз.
— ОНИ… ТЕПЕРЬ… ВИДЯТ… ВСЕХ…
И тело на столе резко, окончательно обмякло. Спазм отпустил. Сердце, которое бешено колотилось секунду назад, замерло навсегда. Глаза остались открытыми, но туман в них рассеялся, оставив лишь пустую, стеклянную оболочку. Одновременно погасли все лампы на пульте управления. Генераторы замолчали, перегоревшие. Только аварийное освещение, тусклое и красное, залило комнату инфернальным светом.
Эпилог
Через три дня НИИ «Прогресс-4» был расформирован приказом из самого Москвы. Приехали люди в штатском, но не из знакомого НКВД — из какой-то другой, более глубинной и тихой организации. Все оборудование из лаборатории №7 было вывезено ночью. Все бумаги, включая черновики Лазарева и его личный дневник, изъяты.
Профессор Лазарев был найден через неделю в своей казенной квартире. Официальная версия — самоубийство. Но те, кто видел тело, шептались, что его лицо было искажено таким выражением панического страха, какого не бывает даже у повешенных. Его глаза были широко открыты, и, по словам санитара, который грузил тело в мешок, зрачки были абсолютно черными и, казалось, не отражали, а поглощали свет.
Ассистент Соколов исчез. Бесследно. Некоторые говорят, что его отправили в другой закрытый город. Другие — что он сам попросил перевести его на самую дальнюю полярную станцию, подальше от людей. Ходили слухи, что до конца своих дней он спал только при ярком свете и никогда, ни при каких обстоятельствах, не оставался один в темноте. А если внезапно гасло электричество, его слышали кричащим одним и тем же словом, которое никто не мог разобрать.
Документы по «Д-17» так и не были найдены. Их якобы видели в архивах, потом в личном сейфе одного высокопоставленного члена Политбюро, но следы терялись. Ходили легенды, что эксперимент все-таки был успешным — просто успех этот оказался тем, чего так боялись все религии мира. Не воскрешение, а прорыв. Прокол в ткани, разделяющей миры. Фраза «Они теперь видят всех» интерпретировалась по-разному. Кто такие «Они»? Что они видят? И самое главное — если кто-то смотрит из той тьмы, значит ли это, что взгляд можно вернуть?
Последний слух, самый страшный и невероятный, пришел уже в наше время, от сталкеров, промышлявших в заброшенных тоннелях под тем самым «Прогрессом-4». Они говорили, что глубоко в подземелье, в замурованной бывшей лаборатории, до сих пор иногда слышен тихий, прерывистый скрип. И если приложить ухо к ржавой гермодвери, можно разобрать два слова, нашептываемые множеством безвоздушных голосов:
«…ВИДИМ… ВАС…»
А потом, в полной темноте позади тебя, кто-то невидимый, холодный, начинает очень медленно и осознанно дышать.