Дежурство в царстве мёртвых
Морг, если вдуматься, идеальное место для женщины, у которой вечно нет времени прибраться дома. Тишина, покой, и никто не выскакивает из-за угла с криком «Бабушка, жрать давай!». По крайней мере, так я себе это представляла, когда устраивалась сюда санитаркой. Звали меня, к слову, Валентиной Степановной, а в узких кругах (вроде участкового терапевта и соседки по лестничной клетке) — просто Бабой Валей. С высшим гуманитарным, между прочим. Но философия, как выяснилось, хуже кормит, чем дежурство среди тех, кто про еду окончательно забыл.
Рабочий день мой начинался не с кофе. С кофе у нас здесь не заводились. Начинался он с ритуального диалога с Павлом Игнатьевичем, патологоанатомом и главным здесь царём, богом и воинским начальником.
— Валентина Степановна, — говорил он, не отрываясь от микроскопа, похожего на айсберг. — У нас в пятнадцатом ящике новосёл. Мужчина, лет пятидесяти. Ожирение, цирроз и внезапное откровение с четвёртого этажа. Приведите в божеский вид, родственники к девяти.
— В божеский, — кивала я, надевая поверх свитера с оленями фирменный халат цвета уныния. — Это который «как живой» или который «хоть в гроб смотреть не стыдно»?
— Среднестатистический. Чтоб мама не вздрагивала. И… Валентина Степановна.
— Я уже молчу.
— Спасибо.
Павел Игнатьевич терпеть не мог, когда я с новоприбывшими разговариваю. А как не разговаривать-то? Молча работать — всё равно что суп без соли есть. Можно, но душа не радуется.
Морг наш был тёплый, пахнущий формалином, хлоркой и подвальной сыростью — знакомый, почти родной запах. Как пироги у нормальных людей. Холодильные ящики поскрипывали, словно нехотя уступая твоему желанию познакомиться с жильцом. А ещё у нас жил домовой. Честно. Не тот классический, бородатый, а наш, морговский — то ли домовой, то ли кикимора подвальная. Звали его, само собой, Плюшкиным.
Проявлялся он в мелочах. Спишешь со стола Павла Игнатьевича колбу — через минуту она стоит ровно на том же месте, но отодвинутая на сантиметр, в знак протеста. Или вдруг из тишины донесётся вздох: тяжкий, такой, полный вселенской скорби по утраченным пузырькам и забытым скальпелям. Павел Игнатьевич в его существование не верил, списывал на сквозняк и собственную усталость. А я верила. И иногда оставляла на стареньком холодильнике, где хранились… ну, не бутерброды, кусок сахара. «На, — говорю, — Плюшкин, не ворчи». Наутро сахара не бывало. Может, мыши. А может, и не мыши.
Но главной моей помощницей была не мистика, а чистая, практическая магия бывалого сантехника и парикмахера в одном лице. Вот и сейчас, подкатив к пятнадцатому ящику тот самый «стол примирения» (так я его в душе звала), я принялась за работу.
— Ну, милок, — начала я, включая воду. — Слышала я твою историю. Нехорошо, милок. Жена, говоришь, пилила? А она, может, просто разговаривала? И лететь-то вниз было не обязательно, можно было просто в гараж сходить. Вон у моего покойного Степана гараж был — второй дом, а то и первый…
Разговаривала я не потому, что ждала ответа. А потому, что тишина здесь была особая — густая, вязкая, и если в ней утонешь, то сам скоро в ящик захочешь. Слова, даже самые дурацкие, как спасательный круг.
Работа шла своим чередом: мытьё, умасливание, стрижка запчалившихся волос. Лицо у мужчины было не злое, просто очень уставшее. Таким, наверное, и при жизни было.
— Вот и хорошо, — приговаривала я, подводя бритвой контур. — Теперь ты хоть самому себе понравишься. Мама приедет — не испугается. А жена… жена, глядишь, всплакнёт. Хоть и пилила.
И вот тут, в самый разгар моей эстетической деятельности, случилось оно. Из угла, где вечно громоздились пустые канистры из-под реактивов, донёсся голос. Не вздох Плюшкина, нет. Чёткий, ясный, с лёгкой хрипотцой:
— А она всё равно отдаст твой новый шуруповёрт своему брату Сашке.
Я не уронила бритву. Опыт. Рука лишь дрогнула, оставив капельку-другую пены на виске клиента.
— Кто здесь? — спросила я строго, оглядываясь.
Из-за канистр вылез кот. Нет, не вылез — выкатился, как булка теста. Огромный, цвета мокрого асфальта, с жёлтыми, абсолютно круглыми глазами и ухом, располосованным в каких-то давних разборках.
— Я, — сказал кот. — Не видишь, что ли?
— Вижу. Но коты не разговаривают. Особенно в морге.
— Я не кот, — с достоинством ответило существо. — Я — упырь недовоплощённый. Промежуточная форма. Третье ухо не доросло.
Он умыл лапой усы, которые топорщились, как антенны у старого телевизора.
— И что ты здесь делаешь, упырь недовоплощённый?
— Дежурю. Как и ты. Только ты тела прибираешь, а я — души. Чтоб не шастали, не путались под ногами. Иногда подсказываю.
— Это ты Плюшкин? — осенило меня.
Кот-не-кот фыркнул.
— Плюшкин — это Павел Игнатьевич. Он тут каждый гвоздик считает. А я — самостоятельная единица. Имя — Котяр.
Ну, надо же. Дожила. Не просто домовой — целый соцработник по потусторонним делам.
— И часто ты подсказываешь? — поинтересовалась я, возвращаясь к бритью.
— По настроению. Вот этому, — он кивнул мордой на моего «клиента», — надо было знать, что шуруповёрт пропадёт. А то он думал, прыгнув, проблему решит. Дурак, короче.
— А теперь-то что?
— А теперь ему всё равно. А жене — нет. Вот ирония.
Мы помолчали. Работа подходила к концу. Я вытерла лицо мужчины насухо, поправила волосы. Получилось… смиренно. И даже немного достойно.
— Ты не плохая, — вдруг сказал Котяр. — Для континентальной. Большинство тут или крестятся на меня, или водкой из душу вышибают. А ты сахар оставляешь. И с клиентами говоришь. Им это полезно. Душам, я имею в виду.
— Спасибо, — сказала я. — И за комплимент, и за сахар.
— Не за что. Он у тебя, кстати, левёнок. Настоящий брать надо.
В дверь постучали. Появился Павел Игнатьевич, очки на лбу.
— Ну как, Валентина Степановна, справились? А, я вижу, справились. Отлично. Родственники уже в вестибюле. И… вы тут одна? Мне показалось, я голоса слышал.
Я посмотрела на угол с канистрами. Там никого не было. Лишь пыль вилась в луче света от лампочки.
— Одна, Павел Игнатьевич. Это я так… вслух рассуждаю. Насчёт шуруповёртов, судеб и прочего.
Он кивнул, ничего не поняв, но привыкнув ко мне.
— Ладно. Идите, попейте чаю. А я тут бумаги оформлю.
Я сняла халат, повесила его на крючок. На прощание глянула на пятнадцатый ящик.
— Ни пуха тебе, милок, — мысленно пожелала я его обитателю. — А шуруповёрт… эх.
В кармане халата что-то зашуршало. Я сунула руку и вытащила леденец на палочке, старый, советский, в лимонно-жёлтой обёртке. Откуда?..
Из-за холодильника блеснули в полутьме два жёлтых, абсолютно круглых огонька. И донёсся довольный, чуть хриплый голос:
— Настоящий. Бери. Себе.
Чай в нашей подсобке был особенным. Не то чтобы вкусным — он был как амулет против запаха формальдегида, который цеплялся за носоглотку мертвой хваткой. Я развернула леденец, подаренный Котяром. Настоящий, ядрёный, с кислинкой. Сто лет таких не видела. Положила на язык и прикрыла глаза. Через секунду ворвалась такая волна лимонной свежести, что слёзы выступили. Словно не конфетка, а кусочек лета из далёкого, доперестроечного детства.
— Убьёт меня ваш чай, Павел Игнатьевич! — крикнула я в сторону кабинета. — Яд, а не напиток!
Из-за двери донёсся невозмутимый голос:
— Закаляйте организм, Валентина Степановна. Это полезно для сосудов.
«Полезно», — мысленно фыркнула я, но леденец делал своё дело, превращая бурду в сносное питьё. Вдруг в кармане снова зашуршало. Я осторожно потянула за обёртку, прилипшую к конфете, и увидела под ней корявые, явно когтем выведенные буковки: «Для дела».
Интересно. Какое ещё дело у упыря недовоплощённого к санитарке со стажем? Но спрашивать было не у кого. Котяр исчез.
Вечером, когда Павел Игнатьевич, хрустя позвонками, удалился «к людям, которые ещё дышат», я задержалась, чтобы доделать бумаги. Тишина в морге после ухода патологоанатома менялась. Она становилась не просто пустой, а… внимательной. Будто стены сами навострили уши. И Плюшкин наш, чисто технический дух, начинал проявлять характер. В ведро для мусора с грохотом упала банка из-под кофе, которую я точно не оставляла на краю стола.
— Успокойся, — сказала я в пространство. — Порядок наведу.
Наклонилась, чтобы поднять банку, и из-под стола на меня глянули два жёлтых фонарика.
— Не банкой единой, — произнёс Котяр. Он сидел, свернувшись калачиком на стуле, который днём занимал Павел Игнатьевич, и выглядел глубокомысленно. — Есть дельце.
— Я работаю, а не дельца вожу, — отрезала я, но любопытство грызло. — Какое?
— В семнадцатом ящике. Новенькая. Поступила сегодня, пока ты чай с lethal dose сахара пила.
— И что с ней? — Я присела на табурет, чувствуя, как втягиваюсь в историю.
— Тоска, — коротко сказал кот. — Не смерть её точит, а тоска. Такая, что душа выскользнула, да зацепиться не может. Вроде и пора, а не идёт. Мешает.
— Чем мешает-то? — удивилась я. В практике санитарки я видела многое: покойников мирных и не очень, родственников истерящих и ледяных, но вот чтобы душа… мешала.
— Фоном. Как сквозняк. Остальным неудобно. Шепчет всё: «Не успела, не успела». Надоело уже.
Я вздохнула. Всё-таки леденец был не просто так.
— И что я должна сделать? Я не экзорцист. Я брею и мою.
Котяр презрительно выгнул спину.
— Экзорцисты — это с бубнами и дорого. А ты поговорить можешь. Женщина она, тебе проще. Узнай, чего не успела. Иногда им просто высказаться надо, кому-то в уши, а не в потолок. Послушай. И всё отцепится.
— Почему я? — спросила я без особой надежды.
— Потому что ты с ними говоришь. И они тебе отвечают. Только ты этого раньше не слышала. А я, — он с достоинством потянулся, — я посредник. Арбитр. Начальник кадров загробного отдела. И я говорю: иди поговори.
И он растворился в тени, оставив меня наедине с тишиной, чаем и мыслями о семнадцатом ящике.
На следующее утро Павел Игнатьевич выдал мне задание: «Привести в порядок новую, семнадцатую. Валентина Степановна, вы чего-то… бледная. Недоспали?»
— Да нет, всё в порядке, — махнула я рукой. — Сквозняк, наверное.
Я долго собиралась с духом, подкатывая «стол примирения» к семнадцатому ящику. Внутри лежала худенькая женщина, лет шестидесяти, с лицом, замкнутым в печальном, но спокойном выражении. Причина — остановка сердца. Обычная история. Но стоило мне прикоснуться к её холодной руке, чтобы начать работу, как по спине пробежал тот самый «сквозняк» — ледяной, тоскливый.
— Ну, матушка, — начала я, как обычно, набирая тёплую воду. — Что ж ты так? Ушла-то тихо, вроде. Боли, говорят, не было.
Тишина. Я взяла губку.
И тут внутри головы, не ушами, а именно внутри, прозвучал шёпот. Тонкий, как паутина:
«Не успела ягоды перебрать… Варенье… Внучке Лидочке… лесная земляника, её любимая…»
Я остановилась, ошеломлённая.
— Что? — спросила я вслух, глупо оглядываясь.
Шёпот повторился, настойчивее:
«Корзинка в прихожей… на нижней полке… Ягоды… они испортятся… И Лидочка без варенья к чаю… Она так ждала…»
Боже правый. Всё её «не успела» упиралось в корзинку немытых ягод. Не в покаяние, не в невысказанную любовь, а в проклятое варенье. И в то же время… именно в любовь. В последнее, самое простое обещание, которое она внучке дала.
Я не знала, что делать. Но рука сама потянулась и погладила её седые волосы, привычным, успокаивающим жестом.
— Ладно, ладно, не кручинься. Я… я что-нибудь придумаю.
Работала я в тот день на автопилоте. Мыслями была там, в чужой прихожей, на нижней полке. Павел Игнатьевич пару раз переспрашивал, но я отмахивалась. После смены, вместо того чтобы ехать домой, я пошла в отдел кадров. У нас, как и везде, были личные дела. Из семнадцатой я выписала адрес: улица Садовая, дом 10, кв. 34. Клавдия Петровна Никифорова.
На Садовой, в десятом доме, дверь в 34-ю квартиру открыла девочка лет одиннадцати. Худенькая, с большими испуганными глазами. За ней маячил усталый, растерянный мужчина — наверное, зять.
— Мы… никого не ждём, — тихо сказал он.
— Я из морга, — выпалила я и тут же поправилась. — То есть, я… санитарка. Ухаживала за Клавдией Петровной.
Лицо мужчины потемнело.
— Что случилось?
— Да ничего! Всё в порядке. Просто… она мне поручение дала. Перед тем как уйти. Про варенье. Про землянику.
Девочка (Лидочка!) ахнула и схватила меня за рукав.
— Бабушка? Она что, вам сказала?
— В каком-то смысле, — честно ответила я. — Говорит, ягоды в прихожей, на нижней полке, испортятся. Волнуется.
Зять, Владимир, проводил меня в прихожую. Там, действительно, на нижней полке стояла небольшая корзинка, наполненная спелой, душистой земляникой. Уже чуть примятая.
— Мама в субботу собрала, — прошептал он. — Говорила, в воскресенье будет варить… А в воскресенье утром её не стало.
— Давайте не будем, — сказала я твёрдо, и в голосе зазвучали интонации, которыми я командовала в своём моргическом царстве. — У вас, я смотрю, руки не дошли. А обещание надо выполнять. Ведите меня на кухню.
Они смотрели на меня как на сумасшедшую, но потеря и растерянность были сильнее. Через полчаса я, засучив рукава, перебирала ягоды на их кухне. Лидочка помогала, тихо всхлипывая. Владимир молча ставил на стол сахар и искал кастрюли.
Мы сварили то варенье. Не шедевр, конечно, я больше по холодцу, но получилось сносно. Аромат земляники и caramelized сахара вытеснил из квартиры запах беды и лекарств. И когда я разливала горячий сироп по банкам, мне показалось, что тот ледяной сквозняк тоски в затылке… растаял. Словно лёгкий тёплый ветерок прошёл.
На прощание Лидочка крепко обняла меня.
— Скажите бабушке… что варенье получилось. И что… мы её любим.
— Обязательно скажу, — пообещала я.
Возвращалась я затемно. Усталая, пропахшая дымом и ягодами. В морге горел одинокий свет в кабинете Павла Игнатьевича — он засиделся с отчётами. Я прошла в «зал», подкатила стол к семнадцатому ящику и положила руку на крышку.
— Выполнено, Клавдия Петровна. Варенье в банках. Лидочка передаёт, что любит. Теперь уж иди с миром, не задерживай других.
Из темноты за холодильником донёсся довольный, бархатистый мурлыкающий звук. И голос Котяра:
— Видишь? И бубнов не надо. Просто человеческое дело. Иногда и упырю недовоплощённому помощь требуется. Человечки вы нерасторопные.
— А ты почему не помог? — спросила я без упрёка.
— Я — кадровик. Нашёл компетентного сотрудника для задачи. Всё по инструкции.
Я фыркнула и пошла переодеваться. В кармане халата снова что-то шуршало. На этот раз — два леденца. И записка, нацарапанная на обрывке этикетки от формалина: «Премия. И за молчание. А то патологоанатом не поймёт».
Я взяла один леденец, второй положила на холодильник.
— Держи, Плюшкин. Или Котяр. Или кто ты там есть. Настоящий.
Из темноты донеслось чавканье. И довольное:
— Вот теперь — точно настоящий.
Жизнь в морге пошла своим чередом, но с одной поправкой. Поправку эту звали Котяр, и он теперь явно считал меня своим штатным психологом и исполнителем мелких поручений «с того света». Леденцы в кармане халата появлялись регулярно, вместе с корявыми записками. То «у шестого спроси, где дырка от ключа в гараже», то «скажи женщине с татуировкой голубя, что её попугай жив и матерится по-прежнему».
Павел Игнатьевич всё чаще задерживался, глядя на меня поверх очков.
— Валентина Степановна, вы… гм… не чувствуете переутомления? Может, отпуск взять?
— Да я в отпуске, Павел Игнатьевич, — честно отвечала я. — Только вы не поверите, где.
Он вздыхал и возвращался к своим отчётам, время от времени ворча что-то про «атмосферное давление» и «возрастное».
Атмосферное давление у нас и правда было особенное. Порой, проходя мимо ящиков, я слышала лёгкий шепоток — не страшный, а скорее озабоченный. «Проверь, выключен ли утюг…», «Скажи зятю, что деньги за трубу в чулке…». Я аккуратно записывала эти поручения на клочках бумаги и, по возможности, выполняла. Иногда — через растерянных родственников, иногда — анонимными звонками. Чувствовала себя странным гибридом соцработника, детектива и телепата.
Котяр же обнаглел окончательно. Он теперь разваливался на самом удобном стуле в подсобке, воровал печенье у Павла Игнатьевича (тот грешил на мышей и ставил капканы, которые всегда срабатывали вхолостую) и давал ценные указания.
— Вот этот, в двадцать первом, — говорил он, облизывая лапу. — При жизни скряга был. Деньги в книжке засунул. Скажи жене — «Война и мир», том третий, страница сто двадцать. Не благодари.
— А сам почему не скажешь? — ворчала я.
— Я ж невидимый для них. А ты — живая. У тебя авторитет. И халат.
Однажды, в особенно скучный вторник, случилось нечто, что встряхнуло даже Павла Игнатьевича. К нам привезли старика, который при жизни, судя по всему, был большим начальником. Лицо важное, даже на тот свет отправившись. Котяр, едва я подкатила стол, вылез из-под радиатора с таким видом, будто ждал именно его.
— О! — произнёс он с почтительным злорадством. — Прибыл. Генерал от канцелярии. На том свете уже два дня ждут, а он тут протоколы отбывания строчит.
— Что ему надо? — вздохнула я.
— Записка. В кармане пиджака, левый нагрудный. Важная. Для внука-художника. Не дай патологоанатому в вещи описать.
Пришлось идти на хитрость. Когда Павел Игнатьевич отлучился на звонок, я быстренько обыскала пиджак. И правда, в кармане лежал сложенный вчетверо листок, а на нём дрожащей, но твёрдой рукой было написано: «Костик. Картина «Старый сад» — готова. Она в студии, за шкафом. Ты — талант. Прости, что не говорил при жизни. Дед».
Я спрятала записку, а вечером, по счастливому стечению обстоятельств (и по намёку Котяра), «случайно» встретила в вестибюле молодого человека с красными глазами — того самого внука. Сунула ему записку в руку, буркнула: «Дед велел передать», — и поспешила прочь. Он так и застыл с разинутым ртом.
На следующий день Павел Игнатьевич вызвал меня к себе в кабинет. Лицо у него было самое серьёзное.
— Валентина Степановна, садитесь. У меня к вам вопрос.
«Всё, — подумала я. — Про записку. Или про печенье. Или про разговоры с холодильными ящиками. Увольнять будут».
— Вы… — он поправил очки. — Вы случайно не знаете, почему в нашем морге за последний месяц на сорок процентов снизилось количество… гм… аномальных явлений?
Я остолбенела.
— Каких явлений?
— Ну, знаете… — он заерзал. — Сквозняки без причины. Стуки. Чувство… беспокойства у родственников при прощании. Ощущение незавершённости. Оно обычно витает. А теперь — нет. Как будто все вдруг обрели покой. Или… выполнили последние поручения. Вы ничего об этом не знаете?
Я посмотрела ему прямо в глаза. В углу кабинета, на шкафу, пригрелся невидимый для патологоанатома комочек тёмного меха и сладко посапывал.
— Павел Игнатьевич, — сказала я с невозмутимым видом. — Это вы хорошо проветриваете. И хлорку сменили. На более… успокаивающую.
Он долго смотрел на меня, потом неожиданно хмыкнул, а потом и вовсе рассмеялся — сухим, редким, но искренним смехом.
— Проветриваю… Ладно, Валентина Степановна. Идите. И… спасибо. За проветривание.
Когда я вышла, Котяр материализовался у меня на пути.
— Ну что, начальство пронюхало?
— Почти, — сказала я. — Но, кажется, не против. Ты чего это?
Кот-не-кот выглядел необычно взволнованным. Его хвост подрагивал.
— Меня, — сказал он торжественно, — повышают.
— Куда? У вас там есть карьерная лестница?
— Есть! — воскликнул он. — От недовоплощённого упыря (промежуточная форма) до Официального Духа-Хранителя Морга № 7 с правом материализации в образе кота. И… и полставки помощника проводника! Буду важных покойников на тот свет сопровождать, чтоб не заблудились. Это тебе не ягоды перебирать!
В его жёлтых глазах светилась неподдельная гордость. Я улыбнулась.
— Поздравляю, Котяр. Леденец?
— Обязательно! — он прыгнул на подоконник. — И знаешь, что самое главное? Я теперь могу официально с тобой работать. Так сказать, межведомственное сотрудничество. Буду оставлять запросы в твой ящик. В тумбочке. Тот, что с отваливающейся дверцей.
— У нас там крысы водятся, — предупредила я.
— Я с ними договорюсь, — величественно пообещал он. — Я теперь штатный.
С тех пор в нашей тумбочке с отваливающейся дверцей, среди старых бланков и сломанных ручек, завелась особая папка. Без подписи. В ней появлялись странные листочки. Иногда с поручениями. Иногда — с благодарностями. А однажды лежала там открытка, самодельная, с кривым цветком. И подпись: «От Лидочки и её папы. Спасибо за варенье и… за бабушку».
Павел Игнатьевич ничего не комментировал. Он только как-то принёс и поставил в подсобке новую, более удобную электроплитку.
— Чтобы чай, Валентина Степановна, был не таким ядовитым. А то на хороших сотрудниках экономить нельзя.
И вот сижу я теперь в своём царстве, среди скрипа ящиков и тихого шепота незаконченных дел. Пью вполне сносный чай. На холодильнике лежит леденец — «премия за молчание». А из-за угла доносится размеренное посапывание Духа-Хранителя Морга № 7, который взял на себя важную работу и теперь отдыхает перед ночным дежурством.
И знаете что? А ведь и правда, морг — идеальное место для женщины, у которой вечно нет времени прибраться дома. Потому что тут прибираешь не пыль, а человеческие судьбы. И находишь самых странных, но самых верных помощников. И понимаешь, что покой — это не когда тихо. А когда всё наконец-то на своих местах.
Даже души. Особенно души. Конец.
Поддержите автора копеечкой,и это будет стимулом для написания следующего рассказа.
Огромное спасибо тем,кто поддерживает канал!
Всем добра!
Автор дед Винт.
