Часть 1. Сообщение
Телефон на столе завибрировал, проехавшись по мокрой клеенке, как миниатюрная бензопила, разрезающая тишину ноябрьского вечера.
Анна замерла, не выпуская из мыльных рук тяжелую чугунную сковороду. В этой квартире, ставшей слишком просторной после отъезда дочери, любой звук казался событием. Вибрация была короткой, сухой, требовательной.
«Катя», — пронеслось в голове. Дочь обещала прислать фотографии той самой квартиры в Лиссабоне, о которой трещала в скайпе уже неделю. Анна жила этими цифровыми окнами в другую жизнь: там был океан, белые стены и портвейн на террасе. Здесь же, на пятнадцатом этаже в спальном районе Москвы, была только слякоть за окном и гул горячей воды, бьющей в дно раковины.
Анна вытерла руки о полотенце и разблокировала экран.
Иконка мессенджера была зеленой, чужой. Сообщение пришло не из солнечной Португалии. Оно пришло из соседней комнаты, из гостиной, где, отделенный от неё десятью метрами коридора, лежал Игорь. Её муж. Её «надежный тыл» уже тридцать лет.
Анна нахмурилась. Лень встать? Попросит чаю?
Она открыла чат. Буквы были четкими, черными на белом фоне, но смысл доходил с трудом, словно Анна внезапно разучилась читать по-русски.
«Зайка, прости, но завтра никак. Семейные планы, сама понимаешь. Не дуйся. Целую».
Время сгустилось, став вязким, как остывающий жир на сковороде. Анна перечитала текст. Один раз. Второй. Реальным было только слово «Зайка». Такое пошлое, липкое, совершенно не подходящее её пятидесятилетнему, грузному, серьезному Игорю, который последние пять лет называл её исключительно «Ань» или «мать».
Первой реакцией было не горе, а холодное, расчетливое удивление. Словно она нашла дохлую мышь в банке с элитным кофе.
Анна не бросилась в гостиную с криками. Она сделала то, что делала всегда в стрессовых ситуациях — попыталась навести порядок. Она нажала на аватарку отправителя. Фотографии не было, только инициалы «К.С.».
— Ксения? Кристина? Карина? — прошептала она. Голос дрожал.
В этот момент экран снова ожил — входящий видеозвонок. «Доченька».
Сердце Анны пропустило удар. Если она не ответит, Катя начнет волноваться. Если ответит — дочь увидит её лицо. Анна набрала в грудь воздуха, натянула на лицо привычную маску «у нас всё хорошо» и нажала «Принять».
— Мам! Привет! Ты видела фотки? — Лицо Кати сияло загаром и счастьем. За её спиной действительно виднелось что-то лазурное.
— Привет, милая, — голос Анны звучал предательски сипло. Она откашлялась. — Нет, еще не успела, телефон только в руки взяла.
— Мам, ты чего такая бледная? Давление? Или папа опять ворчит?
Упоминание Игоря полоснуло по нервам.
— Нет, просто устала. Готовила ужин.
— А папа где? Позови его! Я хочу показать вид с балкона!
Анна бросила взгляд в темный коридор, ведущий в гостиную. Там, в синем свете телевизора, лежал человек, который только что написал кому-то «целую».
— Он... в ванной, Катюш. Давай завтра? Связь что-то плохая.
Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Врать дочери было физически больно, но это отрезвило её. Маска сползла. Осталась ярость.
Анна сунула телефон в карман халата и пошла в гостиную. Её шаги по паркету звучали как удары молотка.
Игорь лежал на диване в своей любимой позе — одна нога на спинке, очки сползли на кончик носа. На экране телевизора беззвучно открывали рты участники политического ток-шоу. Игорь выглядел уютным, домашним. Родным. И при этом — совершенно чужим, как вор, надевший маску её мужа.
Он даже не повернул головы, когда она вошла и встала между ним и телевизором.
— Ты загораживаешь, — буркнул он, лениво помахивая пультом.
— Тебе придется продублировать, — сказала Анна. Она старалась говорить спокойно, но горло перехватило спазмом. — Боюсь, твоя «Зайка» не получила послание. Ты ошибся чатом, Игорь. Ты прислал это мне.
Сначала он не понял. Лениво моргнул, поправляя очки. Потом смысл слов догнал его.
Реакция была мгновенной и жалкой. Игорь дернулся так резко, что пульт вылетел из руки и с треском ударился о ламинат. Он сел, лицо пошло красными пятнами.
— Дай телефон, — он протянул руку, не прося, а требуя. — Это... это спам. Это коллеге... шутка такая, мем из интернета! Аня, не будь дурой!
— Мем? — Анна отступила на шаг. — «Семейные планы» — это тоже мем?
— Дай сюда!
Игорь вскочил с дивана. Впервые за годы она увидела его таким быстрым. Он метнулся к ней, пытаясь выхватить смартфон из кармана её халата.
— Не трогай меня! — крикнула Анна, отталкивая его руку.
Он схватил её за запястье, больно сжав пальцы.
— Ты всё не так поняла! Отдай телефон, я удалю, это ошибка!
— Пусти! — Анна рванулась. Локтем она задела тяжелую напольную вазу — подарок свекрови на серебряную свадьбу. Ваза качнулась и с оглушительным звоном рухнула на пол, разлетаясь на сотни осколков.
Звук разбитой керамики подействовал как ледяной душ. Игорь отпустил её руку и отступил, тяжело дыша. Он посмотрел на осколки, потом на жену. Вся его агрессивная бравада исчезла, сдулась, как проколотый мяч. Перед ней стоял уставший, испуганный, стареющий мужчина в растянутой футболке.
— Не унижайся, — тихо сказала Анна, потирая покрасневшее запястье. — Пожалуйста. Тридцать лет, Игорь. Просто скажи правду. Давно?
Игорь рухнул обратно на диван, закрыв лицо руками.
— Месяц... — глухо выдавил он. — Может, два. Я не считал.
— Ты её любишь?
— Не знаю! — он вдруг поднял голову, и в глазах была не вина, а злость. — Я не знаю, Аня! Но там я хотя бы живой! А здесь что? Тишина? Твои вечные тряпки, кастрюли, ожидание внуков? Я задыхаюсь здесь! Мы как два призрака в этой чертовой четырехкомнатной квартире!
Эти слова ударили больнее, чем «Зайка». Оказывается, её забота, её попытки сохранить уют были для него удавкой.
— Раз ты задыхаешься, — ледяным тоном произнесла Анна, чувствуя, как внутри что-то окончательно каменеет, — тогда дыши. Дверь там.
— Что?
— Уходи. Сейчас же.
— Аня, ночь на дворе, куда я...
— К Зайке. К маме. На вокзал. Мне плевать. Либо ты уходишь сейчас, либо я вызываю полицию и говорю, что ты на меня напал. А синяк на руке у меня уже есть.
Сборы были хаотичными. Хлопали дверцы шкафов, звякали пряжки ремня. Игорь швырял вещи в спортивную сумку, бормоча проклятия. Он пытался обвинить её — в истерике, в черствости, в том, что она «разрушает семью из-за ерунды». Анна сидела на кухне в темноте, слушая этот поток яда, и понимала: он не раскаивается. Он злится, что его комфорт нарушен.
Наконец, входная дверь хлопнула. Щелкнул замок.
Тишина вернулась. Но теперь она была не ватной, а звенящей, острой, как лезвие гильотины, только что опустившееся на её прошлую жизнь.
Анна сидела, глядя в одну точку. Ей нужно было выпить воды, но сил встать не было.
Телефон на столе снова пискнул.
«Только не Игорь, пожалуйста, не пиши извинений», — взмолилась она.
Она перевернула экран.
Это было уведомление от мобильного банка.
«Перевод средств исполнен. Списано: 850 000 руб. Баланс: 4 200 руб.»
Анна моргнула. Это были их накопления. На ремонт дачи, на «подушку безопасности», на тот самый отпуск в Лиссабоне.
Она открыла детализацию. Перевод был сделан сегодня, в 16:30. За три часа до того, как пришло сообщение про «Зайку».
Анна подняла глаза на темное окно. Отражение смотрело на неё с ужасом.
Он не ошибся. Он не случайно отправил это сообщение. Или случайно, но это уже не имело значения. Он подготовился. Он снял все деньги, которые они копили пять лет.
Сообщение «Зайке» было не началом конца. Это был финал операции.
Игорь не просто ушел. Он ограбил её и бросил тонуть в этой огромной квартире, за которую в следующем месяце нечем будет платить.
Анна сползла со стула на пол, прижала колени к груди и впервые за этот вечер завыла — тихо, протяжно, как раненый зверь.
Часть 2. Холодный глянец
Следующие три месяца напоминали затяжное падение во сне. Ты кричишь, но звука нет.
Сначала пришел счет за коммунальные услуги. Потом сломался холодильник — старый «Бош» просто перестал гудеть, и к утру лужа талой воды испортила паркет на кухне. Анна стояла над этой лужей с тряпкой в руках и понимала: у неё нет денег ни на мастера, ни на новый паркет, ни даже на нормальную еду. 4200 рублей на карте превратились в пыль.
Игорь исчез. Он заблокировал её везде. Словно тридцати лет не было, словно он стер её ластиком.
Самым трудным была ложь. Раз в неделю Анна красилась, надевала лучшую блузку, садилась спиной к окну (чтобы свет скрывал впалые щеки) и звонила Кате.
— Папа в командировке, — врала она, глядя в счастливые глаза дочери. — На объекте в Сургуте. Связи нет.
Катя верила. Или делала вид. А Анна после каждого звонка пила валерьянку, потому что сердце колотилось в горле как пойманная птица.
Она пыталась найти работу. Но кому нужен переводчик технической литературы в 53 года, когда есть онлайн-сервисы и студенты? Ей предлагали копейки или вежливо обещали перезвонить.
Анна начала продавать вещи. Сначала ушла шуба, потом — тот самый сервиз, который Игорь ненавидел.
Именно продажа старой картины (подарок отца) привела её в галерею современного искусства «Вектор». Оценщик предложил смехотворную сумму, и Анна, расстроенная, решила остаться на открытие выставки. Там было тепло, играла музыка, и, главное, официанты разносили шампанское и тарталетки. Для Анны, которая вторую неделю питалась гречкой, это было спасением.
Она стояла у странной инсталляции из ржавых труб, доедая канапе, когда её толкнули. Бокал с красным вином выплеснулся прямо на светлую блузку проходящего мимо мужчины.
Анна похолодела. Мужчина был одет с иголочки: дорогой пиджак, кашемировая водолазка, часы, стоившие, вероятно, как вся её квартира.
— Господи, простите! — выдохнула она, хватая салфетку. — Я такая неуклюжая, я всё оплачу, химчистку...
Хотя платить ей было нечем.
Мужчина перехватил её руку. У него были холодные, сухие пальцы и внимательный, оценивающий взгляд серых глаз.
— Оставьте, — спокойно сказал он. Голос был бархатным, уверенным. — Этот пиджак давно мне надоел. Вы просто дали мне повод его выбросить. Кирилл.
— Анна...
Кирилл оказался дизайнером интерьеров. Он не ругался. Он не требовал денег. Вместо этого он отвел её в кафе при галерее, заказал ей ужин и слушал. Анна сама не поняла, как рассказала ему всё: про мужа, про «Зайку», про украденные деньги, про сломанный холодильник.
Кирилл слушал, не перебивая, лишь иногда кивал, словно доктор, ставящий диагноз.
— Вам нужно сменить декорации, Анна, — сказал он в конце вечера. — Вы живете в руинах. А на руинах ничего нового не построишь.
На следующий день к ней приехали грузчики и привезли новый холодильник. Серебристый, огромный, бесшумный. В записке было только: «Начинайте строить. К.»
Так начался её период «холодного глянца».
Кирилл был полной противоположностью Игоря. Игорь был хаосом, Кирилл — структурой. Игорь любил жареную картошку, Кирилл разбирался в молекулярной кухне. Игорь забывал даты, Кирилл вел календарь в смартфоне.
Анна уцепилась за него, как утопающий за спасательный круг.
Кирилл взял её жизнь под контроль. Он устроил её администратором в своё бюро. Он (мягко, но настойчиво) отправил её к своему стилисту.
— Каре, — скомандовал он парикмахеру, даже не спросив Анну. — И холодный блонд. Локоны простят. Ей нужна строгость.
Анна смотрела в зеркало, как падают на пол её волосы, и чувствовала странное облегчение. Словно вместе с волосами отрезали память.
Через полгода Анна стала другой. Она похудела на восемь килограммов (Кирилл не одобрял мучное). Она носила стильные брючные костюмы. Она научилась различать оттенки серого в интерьере.
Всё было идеально. Как на картинке в журнале.
Только по ночам, когда Кирилл оставался у неё (он брезгливо морщился, глядя на старые обои), Анна долго не могла уснуть. Ей казалось, что квартира сопротивляется. Полы скрипели под ногами Кирилла громче обычного. Вода в душе то и дело меняла температуру. Вещи пропадали и находились в странных местах.
Кирилл раздражался:
— Этот дом болен, Аня. Он пахнет нафталином и неудачей. От него надо избавляться.
Развязка наступила в дождливый ноябрьский вечер, ровно через год после ухода Игоря.
Они сидели в модном итальянском ресторане. Кирилл был в ударе. Он только что выиграл тендер и заказал бутылку вина стоимостью в две зарплаты Анны.
— У меня есть план, — сказал он, накрыв её ладонь своей. Его рука была безупречно ухоженной, но холодной. — Я нашел покупателя на твою квартиру. Дают хорошую цену, несмотря на район.
Анна замерла с вилкой в руке.
— Я не говорила, что хочу её продавать.
— Аня, давай включим логику. — В голосе Кирилла появились стальные нотки, которые она уже научилась узнавать. — Зачем тебе четыре комнаты? Чтобы хранить память о мудаке, который тебя обокрал? Мы продаем эту рухлядь, я продаю свою студию, и мы берем лофт на набережной. Я уже сделал проект. Там будет много света, бетона и стекла. Никаких штор, никаких ковров. Чистый лист.
— Но это дом... Там выросла Катя...
— Катя в Лиссабоне. Ей плевать. А ты застряла. Я вытаскиваю тебя, а ты упираешься.
Он сжал её пальцы чуть сильнее, чем нужно.
— Ты должна выбрать, Аня. Либо ты идешь со мной в будущее, либо остаешься гнить в своем пыльном прошлом. Я не люблю полумеры.
Анна смотрела на него. Красивый. Умный. Богатый. Он спас её от голода. Но сейчас она чувствовала себя не любимой женщиной, а неудачным элементом интерьера, который нужно заменить.
— Мне нужно подумать, — тихо сказала она.
— О чем тут думать? — Кирилл раздраженно откинулся на спинку стула. — Он бросил тебя. Обокрал. Унизил. А я предлагаю тебе жизнь.
В этот момент зазвонил телефон Анны. Незнакомый городской номер.
Звук был резким, чужеродным среди звона бокалов и тихого джаза.
— Не бери, — процедил Кирилл. — Мы не закончили.
Но Анна, повинуясь какому-то животному инстинкту, взяла трубку.
— Петрова Анна Сергеевна?
— Да.
— Вас беспокоят из Первой Градской. Следователь Волков.
Мир вокруг качнулся. Ресторан, Кирилл, вино — всё смазалось.
— Что случилось?
— Ваш супруг... бывший супруг, Петров Игорь Валентинович. Попал в ДТП час назад. Лобовое столкновение на трассе.
— Он жив? — Анна вцепилась в край стола так, что побелели костяшки.
— Состояние критическое. ЧМТ, множественные переломы. Сейчас в реанимации. Но звоню я не только поэтому.
Следователь сделал паузу, и в трубке зашуршала бумага.
— В машине была найдена крупная сумма наличных. Почти миллион рублей. И документы на ваше имя. Судя по всему, он ехал к вам.
— Ко мне? — прошептала Анна.
— Анна? — позвал Кирилл, видя её побледневшее лицо.
— Нам нужно ваше присутствие, — продолжал следователь. — Возможно опознание... если он не выживет до утра.
Анна медленно опустила телефон.
— Что там? — резко спросил Кирилл. — Кто звонил?
— Игорь, — сказала она. Голос был чужим, механическим. — Он разбился. Он умирает.
— И что? — Кирилл фыркнул, снова берясь за бокал. — Туда ему и дорога. Карма существует, дорогая. Давай закажем десерт.
Анна посмотрела на него. На его идеальную прическу, на равнодушные глаза.
— Он ехал ко мне, — сказала она. — И деньги... те деньги, они были в машине.
— Аня, сядь. Ты никуда не поедешь.
Анна встала. Стул с грохотом отодвинулся.
— Я еду в больницу.
— Если ты сейчас уйдешь, — голос Кирилла стал тихим и страшным, — можешь не возвращаться. Я не буду играть в эти игры. Я не буду делить тебя с полутрупом.
— А тебе и не придется, — ответила Анна. Она схватила сумочку. — Потому что делить нечего. Проект закрыт, Кирилл. Лофт отменяется.
Она выбежала из ресторана под проливной дождь, не дожидаясь такси, чувствуя, как вода смывает с неё лак, укладку и весь этот проклятый чужой лоск.
Часть 3. Тупик
Больница пахла не хлоркой, как пишут в книгах. Она пахла старым супом, дешевым табаком и концентрированным страхом.
Анна провела в коридоре реанимации восемнадцать часов. Она сидела на жесткой пластиковой скамье, в мокром, испорченном дождем платье от дорогого бренда, и смотрела на мигающую лампу над дверью.
Телефон молчал. Кирилл сдержал слово: он исчез из её жизни так же эффективно, как когда-то появился. Ни звонков, ни смс. Только уведомление о том, что она удалена из рабочего чата.
«К черту», — подумала Анна. Всё это — лофт, бетон, тарталетки — казалось сейчас сном. Реальностью был только писк приборов за стеной.
К утру к ней подошел следователь Волков — грузный мужчина с усталым лицом.
— Анна Сергеевна?
Она вскочила, ноги затекли и почти не держали.
— Вы можете забрать вещи. И деньги. Мы проверили, криминала нет, это ваши семейные накопления.
Он протянул ей пластиковый пакет. Внутри лежали ключи от их квартиры, разбитый смартфон Игоря и пачки купюр, перетянутые резинками. Некоторые банкноты были бурыми от засохшей крови.
— Он ехал быстро, — сказал следователь, отводя глаза. — Очень быстро. Словно на пожар.
Анна прижала пакет к груди. Это были их деньги. Те самые, на которые они хотели строить дачу. Теперь они пойдут на титановые штифты и сиделок. Ирония судьбы была настолько злой, что хотелось смеяться.
Врач вышел в полдень.
— Жив, — бросил он коротко, снимая маску. — Но радоваться рано. Позвоночник цел, но ноги... Прогнозы туманные. Черепно-мозговая тяжелая. Он будет другим, готовьтесь. Возможно, он вас даже не узнает.
Игоря перевели в палату через три дня.
Анна вошла туда на ватных ногах. Он лежал, опутанный трубками, серый, с ввалившимися щеками. Половина головы была забинтована.
Когда она подошла, он открыл глаза.
В них не было того тумана, которым пугал врач. Взгляд был ясным, острым и полным боли. И еще чего-то, что Анна сначала приняла за стыд.
— И-горь, — выдохнула она, касаясь его руки поверх одеяла. — Я здесь. Я всё знаю. Деньги у меня. Мы справимся.
Он дернулся, словно от ожога. Попытался отдернуть руку, но был слишком слаб.
Губы под кислородной маской зашевелились.
— Уходи... — прохрипел он. Голос был похож на скрежет камней.
— Тише, тебе нельзя. Я не уйду. Я бросила всё, Игорь. Я буду рядом.
Он закрыл глаза, и по его виску скатилась слеза.
— Дура, — прошептал он. — Какая же ты дура, Аня.
Проблеск надежды появился через неделю. Игоря отключили от аппаратов, он начал есть с ложки. Анна кормила его, меняла судно, терпела его раздражение. Она верила, что её жертва не напрасна. Что он ехал к ней мириться. Что авария — это страшная цена за их второй шанс.
Она рассказала ему про Кирилла. Про то, как бросила его в ресторане. Она думала, Игорь оценит.
Он слушал, глядя в потолок. А потом сказал то, что разбило её окончательно.
— Я не мириться ехал, Аня.
В палате повисла тишина. За окном шумел московский дождь.
— Что? — переспросила она, застыв с ложкой пюре в руке.
Игорь повернул голову. Его лицо скривилось в гримасе — то ли от боли, то ли от отвращения к самому себе.
— Я вез тебе деньги. Половину. Чтобы ты подписала развод без судов и дележки. Срочно.
— Почему срочно? — голос Анны упал до шепота.
— Потому что Лена... «Зайка»... она поставила условие. Либо я развожусь до Нового года и мы покупаем ей квартиру, либо она уходит. Она беременна, Аня.
Ложка выпала из рук Анны и звякнула о пол. Звук был тихим, но для неё он прозвучал как взрыв.
— Беременна?
— Была, — глухо сказал Игорь. — Я звонил ей вчера, пока ты спала на стуле. Она сделала аборт. Сказала, что инвалид ей не нужен. И бросила трубку.
Анна сидела, глядя на человека, ради которого она разрушила свою новую жизнь.
Он не любил её. Он не раскаивался. Он ехал откупаться, чтобы начать жизнь с молодой любовницей и новым ребенком. И теперь, когда он стал калекой, а любовница его бросила, он остался с Анной. Не потому что выбрал её. А потому что больше он никому не нужен.
Она — запасной аэродром. Сиделка. Функция.
— Уходи, — повторил Игорь, глядя в стену. Теперь в его голосе была только злоба. — Слышишь? Вали к своему дизайнеру. Мне не нужна твоя жалость. Я ненавижу тебя. Ненавижу, что ты видишь меня таким. Лучше бы я сдох на той трассе.
Он схватил стакан с тумбочки и швырнул его в стену. Вода брызнула на Анну.
— Пошла вон! Видеть тебя не могу!
Анна встала. Внутри было пусто и выжжено, как после ядерного удара.
Она молча взяла сумку.
— Хорошо, — сказала она. — Я уйду.
Она вышла в коридор и закрыла дверь.
Прислонилась спиной к холодной стене и сползла вниз.
У неё не было дома — там всё напоминало о прошлом.
У неё не было Кирилла — она его предала.
У неё не было мужа — он предал её дважды.
У неё были только окровавленные деньги в пакете и ощущение, что жизнь закончилась. Ей 54 года, и она сидит на полу в больничном коридоре, никому не нужная, абсолютно одна в многомиллионном городе.
В кармане завибрировал телефон. Катя.
Анна смотрела на экран и не могла заставить себя нажать «принять». Что она скажет? «Папа хотел бросить нас ради новой семьи, но стал инвалидом, и теперь мы оба в дерьме»?
Телефон умолк.
Анна закрыла лицо руками. Выхода не было.
Часть 4. Океан
Анна вернулась домой за полночь. Квартира встретила её гулкой, враждебной тишиной.
Она не стала включать свет. Прошла на кухню, нащупала в шкафу недопитую бутылку коньяка — остатки каких-то гостей пятилетней давности. Налила прямо в кружку для чая.
Сделала глоток. Жидкость обожгла горло, но тепла не дала.
— Ну вот и всё, Аня, — сказала она вслух. — Финита.
Она достала из сумочки пакет с деньгами. Вывалила их на стол. Бурые пятна крови на пятитысячных купюрах казались в лунном свете черными.
Это была цена её жизни. Тридцать лет брака, год надежд, предательство, авария — всё свелось к этой грязной куче бумаги.
Телефон снова зажужжал. Катя. Настойчивая, как всегда.
Анна вздохнула и нажала кнопку.
— Мама! Почему ты не берешь трубку? Что случилось? Ты плакала?
И тут Анну прорвало. Плотина, которую она строила год, рухнула.
— Папа в больнице, — сказала она ровным, мертвым голосом. — Он разбил машину. Он вез деньги, чтобы откупиться от меня и уйти к беременной любовнице. Но она его бросила, потому что теперь он не может ходить. А я сижу на кухне, пью коньяк и думаю, не выйти ли мне в окно.
На том конце повисла долгая, звенящая пауза.
— Мама... — голос Кати дрогнул. — Господи... Почему ты молчала?
— Я берегла тебя.
— Берегла?! — Катя вдруг закричала, и в этом крике была не обида, а сила. — Мама, мне двадцать пять! Я не хрустальная! Ты год врала мне, строила из себя счастливую идиотку, а сама гнила заживо?
— Я хотела как лучше...
— Для кого?! Для папы-предателя? Для меня? Мама, послушай меня сейчас. Внимательно послушай. Ты никому ничего не должна. Ты можешь оставить его там. Нанять сиделку на эти чертовы деньги и забыть. Никто тебя не осудит. Я не осужу.
Анна посмотрела на деньги. Оставить его? Сдать в интернат? Жить дальше, зная, что он гниет в казенной палате?
— Я не могу, Кать.
— Тогда не ной, — жестко отрезала дочь. — Если не можешь бросить — тащи. Но тащи туда, где тебе самой будет чем дышать. Иначе вы оба сдохнете в этой Москве. Приезжай ко мне. Здесь океан. Здесь все лечится.
— В Лиссабон? С инвалидом?
— С мужем, мама. С бывшим, с будущим — плевать. Просто приезжай.
Анна положила трубку.
Она подошла к окну. Внизу, в свете фонарей, блестела мокрая дорога.
Внутри неё что-то щелкнуло. Механизм жалости сломался. Заработал другой механизм — выживания.
Она сгребла деньги обратно в пакет.
— Ладно, Петров, — прошептала она. — Ты хотел перемен? Ты их получишь.
Она вошла в палату через два дня. На ней не было ни следов слез, ни виноватой улыбки. Она была в джинсах, кроссовках и с папкой документов в руках.
Игорь лежал, отвернувшись к стене.
— Я же сказал, пошла вон, — буркнул он, услышав шаги.
— Заткнись и слушай, — спокойно сказала Анна.
Игорь от неожиданности повернулся. Он никогда не слышал от неё такого тона. Даже во время скандала с вазой.
Анна бросила папку ему на одеяло.
— Это договор купли-продажи квартиры. Покупатель найден, задаток внесен. Сделку проводим дистанционно, нотариус придет сюда завтра.
— Ты... ты продаешь квартиру? — его глаза округлились. — Мой дом?
— Наш дом. И он уже продан.
— И куда я пойду? Под мост?
— У тебя два варианта, Игорь. — Анна присела на край кровати, глядя ему прямо в глаза. — Вариант А: я оплачиваю тебе год в лучшем частном пансионате в Подмосковье. Лес, уход, каша три раза в день. Ты будешь лежать и жалеть себя, пока не помрешь от тоски.
Игорь сглотнул.
— Вариант Б: мы берем деньги, добавляем то, что ты «любезно» привез в машине, и улетаем в Португалию. Снимаем домик у океана. Я нанимаю реабилитолога. Мы пробуем встать на ноги. Вместе.
— Зачем тебе это? — хрипло спросил он. — Я же... я предал тебя. Я хотел тебя бросить.
— Ты и так меня бросил, — пожала плечами Анна. — Но я не хочу доживать свой век вдовой при живом муже или разведенкой с чувством вины. Я хочу к океану. А одной мне страшно.
Она встала.
— Решай. Нотариус будет в десять.
Игорь молчал минуту. Он смотрел на свои неподвижные ноги, потом на Анну — жесткую, собранную, чужую и одновременно единственно близкую.
— В Лиссабоне сейчас тепло? — тихо спросил он.
— Плюс восемнадцать.
— Вариант Б, — выдохнул он и закрыл глаза.
Аэропорт гудел, как улей.
Это было тяжело. Справки, спецтранспорт, коляска, косые взгляды. Игорь нервничал, злился, пару раз пытался сорваться, но Анна пресекала это одним взглядом.
Перед самой посадкой, в зоне ожидания, случилось непредвиденное.
Игорь вдруг заблокировал колеса коляски.
— Стой.
— Что еще? Нам на посадку пора.
— Ань... — он взял её за руку. Его ладонь была мокрой от пота. — Оставь меня. Правда. Я серьезно. Ты молодая, красивая баба. Зачем тебе этот груз? Я же вижу, как на тебя мужики смотрят. Сдай меня в этот пансионат. Я подпишу.
Анна посмотрела на него сверху вниз. Впервые за год она увидела в его глазах не страх за себя, а страх за неё. Это был тот самый Игорь, за которого она выходила замуж тридцать лет назад.
— Поздно, Петров, — она улыбнулась, и эта улыбка впервые коснулась глаз. — Билеты невозвратные. И потом, кто будет на меня ворчать по-русски в Лиссабоне? Португальцы слишком вежливые.
Она сняла тормоз с коляски.
— Поехали. Наш выход.
Лиссабон встретил их ветром, пахнущим солью и жареной рыбой.
Они сняли небольшую квартиру на первом этаже в Алфаме, с выходом на террасу.
Это не была сказка. Это был труд. Каждое утро начиналось с боли, с упражнений, с ругани на португальских врачей. Деньги таяли, но Анна нашла подработку — пекла пироги для русского кафе.
Но через полгода, теплым майским вечером, произошло то, ради чего всё это затевалось.
Анна сидела на террасе, читая книгу. Катя убежала на свидание с местным серфером.
Дверь скрипнула.
Анна обернулась.
Игорь стоял в проеме. Он держался одной рукой за косяк, другой опирался на трость. Коляска осталась в углу комнаты.
Он был седой, худой, шрам на виске еще алел, но он стоял.
Он сделал шаг. Другой. Медленно, с трудом переставляя ноги, подошел к перилам.
Анна замерла, боясь спугнуть этот момент.
Игорь глубоко вдохнул океанский воздух. Посмотрел на закат, заливающий крыши оранжевым золотом. Потом повернулся к ней.
— Ань, — сказал он.
— Что?
— Ты была права. Здесь дышится легче.
Он неуклюже, по-стариковски, положил руку ей на плечо. Анна накрыла его ладонь своей.
— Я знаю, — сказала она. — Я же говорила.
Они стояли молча, глядя, как солнце тонет в Атлантике. Две потрепанные жизнью фигурки на краю Европы. У них не было миллионов, не было молодости, и прошлое всё еще тянулось за ними шлейфом обид. Но у них было это «сейчас». И впервые за долгие годы оно было настоящим.