Вспоминаем смешной и очень человечный эпизод из кандидатского лагеря — историю, которая стала глотком воздуха в жёстком распорядке.
Есть в армейской жизни периоды, которые не подпадают ни под «уставную романтику», ни под «дедовщину». Они — отдельный феномен. Один из таких — кандидатский лагерь для абитуриентов Училища ВОСО на 131 км Октябрьской железной дороги, возле Луги. Не армия ещё в полной мере, но уже и не гражданка. Своеобразный чистилищный инкубатор.
1978 год. Представьте: палатка на 50 душ. Два длинных ряда досок, на них — матрасы. Личное пространство? Нет, не слышали. Подъём в 6 утра, зарядка, муштра, уборка территории и сжатая, нервная подготовка к экзаменам. Время текло густым, тягучим сиропом обязанностей. Свободной минуты — ноль. Мы, «абитуриенты», винтики в системе, к которой относились с прохладцей. Старослужащие, уже хлебнувшие войск, мечтали лишь об одном: сдать на троечки и забыть. А мы, пацаны со школьной скамьи, пытались втиснуть в головы формулы и уставы.
В этой монотонной давиловке мозг искал любую отдушину. Любую искру человеческого, неформального, смешного. И её дал нам человек по фамилии Кочмарь. Володя Юзько должен его помнить.
Кочмарь был не просто крупным парнем. Он был явлением. Специфическим, с особой аурой. И из всей массы лиц в той палатке, кроме моего однокашника Володи Юзько, память намертво врезала только его.
И была у Кочмаря «фишка». В моменты всеобщей усталости, тоски или перед отбоем, он, с невозмутимым, почти скорбным лицом монаха-рассказчика, начинал свою «притчу». Голос у него был низкий, заунывный, нарочито-торжественный. Он произносил это не как анекдот, а как священное писание. И мы, замирая, слушали:
«Миряне!.. Если у вас зачешется ниже пупия, или воспрянет торчило , идите в храм божий и грешите. Но не для прихоти своей, а для продолжения рода людского. А ты, Ольга, иди обмой свои срамные места!»
В палатке начинали давиться от смеха. Но Кочмарь не улыбался. Он выдерживал паузу, создавая напряжение.
И тут из «зала», откуда-то с нар, раздавался вопрос (чаще всего его задавал кто-то из наших, войдя в роль): «Ольга, что, батюшка опять еб-ть будете?»
И Кочмарь, с тем же трагическим пафосом, вещал: «Да, буду. И не раз, а многократно. И не по-простому, а ракообразно!»
Взрыв хохота был терапевтическим. Это был наш ритуал, наше маленькое карнавальное таинство. В этой абсурдной, слегка похабной, но бесконечно жизненной притче был гротескный протест против всей окружающей нас суровой правильности. «Ракообразно»! Это слово стало нашим паролем, символом того, что даже в самом жёстком расписании и давлении системы есть место для безумной, человеческой, смешной свободы духа.
О чём эта история? Да ни о чём и обо всём. Она не про армию в негативе. Она про удивительную способность людей находить юмор и создавать фольклор в любых, даже самых стерильно-суровых условиях. Про то, как одно запоминающееся лицо и одна нелепая фраза могут скрасить воспоминания о целом периоде жизни.
Кочмарь, не ведая того, стал для нас тем самым «храмом божьим», куда мы мысленно заходили, чтобы «продолжать род» нормального, весёлого человеческого общения. А его «ракообразная» философия оказалась удивительно жизнеутверждающей: жизнь, братцы, сложна, абсурдна, но если подходить к ней с правильной, чуть отстранённой интонацией — в ней всегда найдётся место для хохота.
Так что спасибо тебе, Кочмарь, где бы ты ни был. Твоя притча, как и положено хорошей притче, оказалась мудрее и долговечнее, чем кажется на первый взгляд.
