Дано: Тихий шёпот старого дома. Тишина в трёх шагах. Надо описать момент, когда главный герой замирает и слушает тишину, различая в ней три разных звука. Думаю, получилось. А вы что скажете?
Бубен опять посмотрел в окно. На тихо падающий снег. На неподвижно стоящие деревья, укутанные в мягкую белую шубку. Снег ложился тихо-тихо. Но в какой-то момент он расслышал, как ложились снежинки на следы, оставленные Мурой и Найком, торопясь загладить ямки, оставленные нежданными гостями. Словно терпеливый уборщик прибирал за суетливыми детьми. Бесшумно. И только дыхание Бубна да трепетный стук сердца нарушали безмолвие. А нет. Вот ещё звук. Только откуда? Бубну даже захотелось пошевелить ушами, чтобы понять, что нарушает безмолвную тишину. Вот только он не умел двигать ушами. Но как же захотелось.
«Запах с востока» — пришла на память строка из записки. А ведь так и есть. Запах. Он пришёл в эту хижину по запаху с востока. И как бы ни смешно это звучало, его вёл запах. Запах чего-то родного. А чего? Он не знал.
В тот день он лежал на кровати по месту жительства и задыхался от безвкусного воздуха. Ничем, ничем его каморка не пахла. Так было положено. Потому что мало ли какие запахи вызовут аллергию у соседей. Нельзя натуральные материалы — они вызывают аллергию, нельзя красные ягоды и фрукты, нельзя зелень, выращенную у себя на окне. Нельзя, нельзя, нельзя. В детприёмнике его это не волновало. Ну, нельзя и нельзя. А теперь так хотелось понюхать цветок, увидеть изумруд зелени. Так хотелось прикоснуться к чьему-то пушистому боку. Нельзя. Аллергия — ещё один враг человека, с которым не знают, как бороться. Уничтожили всё, что вызывает эту коварную болезнь. А стало ещё хуже. Теперь даже воздух, лишённый примесей, вызывает у некоторых удушье. Как у него. И не помогает тщательное мытьё рук и тела. Это вызывает ещё больший зуд. Но выйти на улицу, не приняв душ, нельзя. Система сразу опознает и не откроет входную дверь. По́том пахнуть нельзя. А как же сладко пахнет Мура… А ведь он знать не знает, что значит зелёная трава и запах ветра. Но память… Она услужливо подсовывает ему эти воспоминания. Не его воспоминания.
Грудь разрывало от удушья. Он принял ненавистный душ с дезинфицирующей пеной и вышел на улицу. Туда, к стене. Он знал, там у стены немного пахнет. А чем? Когда попал в смену, патрулируя город, его делом было гонять вот таких нюхачей. Стена хоть и бетонная, но в ней всё равно есть щели. Откуда взялись — никто не знает. Но они есть. Город старается, чтобы через эти щели не попадало за периметр ничего. Пока получается. Вот только люди… Они встают вплотную к щели и нюхают. Что там нюхать? Его работой было гонять таких людей. И он гонял. Пока однажды сам не понюхал. И вот теперь он задыхается в городе. Из щели пахло… Чем? Память и тут не подвела. Пахло домом и свободой. Знать бы, что такое свобода. А его место жительства — не дом. И он не пахнет.
Нюхачи, как их называли, быстро поняли, что он свой. Что в его смену можно не прятаться. И однажды показали ему не щель, а лаз. Настоящий. Ведущий за стену. И по секрету сказали, что кто в этот лаз уходит, назад не возвращается.
Он в этот лаз пошёл. Потому что лучше сгинуть там, где вкусно пахнет, чем чтобы грудь разорвалась от нехватки воздуха. Может, это и есть свобода?
От мыслей его оторвал шорох. Опять захотелось пошевелить ушами. Бубен затаил дыхание. Прислушался. Где-то наверху. Он за эти месяцы, что живёт в доме, так и не удосужился заглянуть в люк, что находился над входной дверью. Незачем было. И вот теперь… Там точно кто-то есть. Ходит тихо-тихо. Но ходит.
Бубен встал, на цыпочках подошёл к люку в потолке, прислушался. Кто-то есть. Тук, тук, тук. На одном месте? Решительно придвинул стол, на него поставил табурет, взял в руку лучину и отбросил крышку люка. Ожидая, что кто-то кинется из зияющей темноты.
Но никого. Бубен поднялся на табурет и осторожно заглянул в люк. Тук, тук, тук. Вытянул руку с лучиной и осмотрелся. Ого! На чердаке лежали вещи. Немного. Аккуратно составленные в углу. Бубен чихнул. И улыбнулся. Вспомнив, как он чихнул впервые в жизни. Лаз он преодолел быстро. И вырвался за стену. Вид его ошеломил. Лес. Память подсказала, что это лес. Ветер в лицо. О! Как он пах! Грудь рвать на части перестало сразу. Закружилась голова. Ноги стали ватными. И он рухнул на колени. А потом уткнулся носом в траву. Вот тогда он и чихнул. Испугался. Решил, что всё, это конец. А потом понял: ну и пусть, зато здесь, в траве. Он не умер. Испугался ещё раз, когда динамики загрохотали, предупреждая, что сейчас будет обработка пестицидами. Что ему нельзя возвращаться в город. Что его тело даже не подлежит уничтожению. Так и будет здесь валяться. Ну, конечно же. Он не для этого выходил за стену. Теперь он точно не хочет умирать. Бубен поднялся на четвереньки и, сдирая в кровь колени и руки, припустил к лесу. А потом — эта дорожка запаха. Она привела к хижине. Давно заброшенной. Память помогла восстановить домик. Память теперь ему не мешала, а помогала. Только он не всегда мог её понять.
Он медленно влез на чердак и прислушался. Откуда это тук? Нет, это точно никто не ходит. Это на месте. Ага, из сундука. Бубен поднял крышку. На аккуратно сложенных тряпках лежал домик с цифрами по кругу. А из крыши слухового окна пыталась вырваться маленькая игрушечная птичка. Она делала рывок из окошечка, издавая тихое «тук», и опять возвращалась назад. И так бесконечно. Рядом с домиком лежала цепочка с тяжёлыми железными шишками на концах. Часы. Услужливо подсказала память. Продолжение