Шесть тридцать утра. Будильник. Лена открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок. Ещё пять минут. Всего пять минут для себя, пока Максим спит. Потом начнётся день, похожий на вчерашний, и на позавчерашний, и на все дни последних семи лет.
Она встала, натянула старый халат. Ткань протёрлась на локтях – купить новый всё некогда. Или не на что. Они экономили. На реабилитацию, на лекарства, на врачей. Хотя врачи уже давно сказали: улучшений не будет. Максим останется в коляске. Навсегда.
В ванной Лена посмотрела на своё отражение. Тридцать пять, а выглядит на все сорок пять. Серые пряди в волосах, которые она не успевает закрашивать. Синяки под глазами. Руки шершавые, потрескавшиеся от бесконечной стирки и уборки. Когда-то она носила крем для рук в сумочке. Когда-то у неё была сумочка, а не потёртый рюкзак для продуктов.
– Лен! – донеслось из спальни. – Ты встала?
Она вздохнула.
– Да, Макс. Иду.
Максим лежал в кровати, глядя в потолок. Инвалидная коляска стояла рядом – чёрная, современная, с электроприводом. Страховая компания оплатила после аварии. Семь лет назад. Лена помнила тот день до мелочей. Звонок из больницы. Её ледяные руки на руле, пока она ехала туда. Врач с усталым лицом: «Повреждение позвоночника. Паралич нижних конечностей. Нам очень жаль».
А потом – решение. Её решение остаться. Родители Максима жили в другом городе, некому было за ним ухаживать. И она любила его. Любила.
– Мне приснилось, что я иду, – сказал Максим, когда она помогала ему сесть. – Просто иду по улице. А потом проснулся.
– Не думай об этом, – Лена придвинула коляску. – Держись за меня.
Перенести его из кровати в коляску. Потом в ванную. Потом одеть. Каждое утро одно и то же. Её спина уже привыкла к этой тяжести, руки – к этим движениям. Автоматизм.
Завтрак. Овсянка для него, кофе для неё. Таблетки – целая горстка разноцветных капсул в специальном органайзере. Понедельник, утро. Она наполнила этот органайзер в воскресенье вечером, как делала каждую неделю.
– Не хочу овсянку, – Максим отодвинул тарелку. – Мне от неё плохо.
– Макс, доктор сказал...
– Плевать я хотел, что сказал доктор! Мне плохо от овсянки. Сделай яичницу.
Лена взяла тарелку и пошла к плите. Разбила яйца на сковороду. Её подруга Света звонила вчера вечером. Звала на встречу выпускников. Лена отказалась, как всегда. Максим не мог оставаться один надолго. Ему нужна была помощь. Ей нужно было быть рядом.
Когда это закончится?
Она вздрогнула от собственной мысли. Как она могла такое подумать? Он же больной. Он беспомощный. Он нуждается в ней.
– Яичница готова, – она поставила тарелку перед мужем.
Максим взял вилку. Попробовал.
– Пересолила.
Лена сжала зубы.
– Извини.
Она вышла на балкон подышать свежим воздухом.
Город внизу жил своей жизнью. Люди шли на работу, в магазины, на встречи. Жили, а она застряла здесь, в этой квартире, в этом замкнутом круге. Подъём, завтрак, уборка, обед, прогулка с коляской, ужин, таблетки, сон. И снова.
Телефон завибрировал. Сообщение от Светы.
«Лен, ну приходи хоть на часик! Сколько можно? Мы все соскучились!»
Лена начала набирать ответ, но из комнаты донеслось:
– Лен! Где ты? Мне нужно в туалет!
Она бросила телефон на столик и пошла в комнату.
После обеда, когда Максим задремал перед телевизором, Лена села на кухне со списком продуктов. Денег оставалось в обрез. Она давно уволилась с работы – ухаживать за Максимом было невозможно совмещать с графиком. Они жили на его пенсию по инвалидности и на то, что оставалось от страховой выплаты. Деньги утекали на лекарства, на специальное питание, на коммунальные услуги.
Лена посмотрела на свои руки. Вены проступали сквозь кожу. Ногти коротко острижены – так удобнее. Обручальное кольцо болталось на похудевшем пальце. Когда-то оно сидело впору.
Она вспомнила их свадьбу. Максим был таким красивым в костюме. Высоким, сильным. Танцевал с ней до утра. Обещал показать ей мир. Они собирались в Италию, в Париж, в Прагу. Копили. Мечтали.
Авария случилась через три года после свадьбы.
Лена встала, чтобы помыть посуду. Тарелки, чашки, сковородка. Её руки двигались сами по себе. Она могла бы мыть посуду с закрытыми глазами.
Что-то упало со стола. Лена обернулась, телефон Максима лежал на полу у края стола. Наверное, она задела его локтем. Она подняла его. Экран был мокрым – капли воды со сковородки. Лена вытерла телефон полотенцем.
И тут экран ожил.
Голосовое сообщение начало проигрываться. Лена хотела нажать на паузу, но пальцы замерли.
Это был голос Максима. Но не тот Максим, которого она знала последние семь лет. Не тот усталый, больной, капризный голос. Это был другой Максим. Живой, энергичный.
«Мам, слушай внимательно. Записываю, потому что ты по телефону вечно переспрашиваешь. Лена ушла в магазин, можно говорить спокойно. Короче, ещё месяцев шесть максимум. Я уже не могу, честно. Ноги затекают, когда целый день в этой коляске сижу. И притворяться задолбало. Но потерпеть можно, денег почти хватило».
Лена не дышала.
«Знаю, что ты говоришь: зачем так долго? Но мы же обсуждали. Страховая заплатила только половину сразу, вторая часть – через семь лет полного ухода. Проверяли дважды, комиссии приезжали. Всё чисто прошло. Плюс наследство от её родителей – она оформила всё на меня, когда её мать умерла. Думала, что я больной, нуждаюсь. Наивная».
Лена опустилась на стул. Телефон дрожал в её руках.
«И главное – квартира. Мы же с тобой узнавали, она теперь миллиона два стоит, а то и больше. Как разведёмся – она мне половину отдаст. Суд на стороне инвалида, это юристы подтвердили. Так что итого выходит прилично. На новую жизнь хватит. Я вообще думаю на море переехать, в Сочи или куда. Или за границу. У меня ещё второй загран есть, Лена не знает. Оформил на всякий случай».
В голосе появились смешливые нотки.
«Ты представляешь, как она вкалывает? Всё бегает, всё суетится. Вчера опять спину сорвала, когда меня поднимала. Я даже виноватым притворился, говорю: давай сиделку наймём, мне тебя жалко. А она: нет, мол, денег нет, справлюсь сама. Если бы она знала, что я каждую субботу, когда она думает, что я у врача, на самом деле в спортзале, я бы на её лицо посмотрел».
Пауза.
«Мам, всё по плану. Месяцев шесть, получаю остаток страховки, подаю на развод, делим имущество, и я уезжаю. Она что, в полицию пойдёт? У нас же всё чисто. Справки, врачи, комиссии. Год я реально в коляске сидел после аварии, помнишь? А потом ты того мануальщика нашла, он меня на ноги поставил. Но справки-то остались. И все эти годы я на учёте, инвалид второй группы. Всё законно. А то, что я дома ногами шевелю, кто докажет?»
Смех.
«Да ладно, не переживай ты. Лена ничего не заподозрит. Я же её знаю сколько лет. Она из тех, кто до последнего верит в людей. Наверное, поэтому я её и выбрал когда-то. Удобная. Управляемая. И не жалуется никогда. Вот это самое ценное – она даже подругам не ноет особо, чтобы они не лезли с советами».
Голос стал серьёзнее.
«Так что терпим ещё чуть-чуть. Я понимаю, ты хочешь, чтобы я уже съехал, начал жить нормально. Но торопиться нельзя. Всё должно быть чисто. Лена ничего не должна заподозрить до последнего момента. Иначе она может в суд обратиться, экспертизу какую-нибудь потребовать. А нам это не нужно. Так что я дальше буду играть беспомощного инвалида, а она пусть дальше тряпкой ходит. Ей, кстати, идёт. Стала похожа на уборщицу какую-то».
Ещё один смех.
«Ладно, мам, заканчиваю. Звонить не буду, Лена скоро вернётся. Стирай это сообщение, как обычно. И не переживай. Всё будет хорошо. Твой сыночек не дурак, всё просчитал. Люблю. Пока».
Запись оборвалась.
Лена сидела неподвижно. Телефон лежал на столе перед ней. Из комнаты доносился звук телевизора – какое-то ток-шоу. Обычный день. Обычный, как сотни до этого.
Семь лет.
Семь лет она вставала в шесть утра. Помогала ему одеться. Мыла его. Кормила. Выслушивала капризы. Отказывалась от работы. От друзей. От себя.
Семь лет.
Лена посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Они просто лежали на столе, чужие, незнакомые. Руки женщины, которой она была семь лет назад, которая любила, верила, жертвовала.
Она встала. Подошла к холодильнику. Открыла верхнюю полку, где стояли лекарства Максима. Аккуратные коробочки, упаковки, баночки. Некоторые дорогие. Очень дорогие. Она покупала их вместо новой одежды для себя. Вместо крема для рук. Вместо встречи с подругами в кафе.
Лена закрыла холодильник.
Вспомнила.
Три года назад. Максим попросил срочно сходить в аптеку за обезболивающим. Она бежала под дождём, не взяв зонт. Промокла насквозь. Когда вернулась, услышала из комнаты странный звук. Зашла – а Максим стоит у окна. Стоит. Спиной к двери. Она замерла. Он обернулся – и упал. Закричал от боли. Она бросилась к нему, вызвала скорую. Врачи сказали – спазм, бывает при его диагнозе, мышечный. Она поверила.
Год назад. Она вернулась из магазина раньше, чем планировала, – забыла кошелёк. Максима не было в комнате. Коляска стояла пустая. Она пошла по квартире, нашла его в ванной. Он сидел на полу, якобы упал, пытался дотянуться до коляски. Лена помогла ему, плакала, обвиняла себя, что оставила одного. А он смотрел на неё и говорил: «Ничего страшного, милая, я справился».
Полгода назад. Счёт из спортзала. Максим сказал: ошибка, старый счёт, ещё до аварии. Она позвонила в спортзал. Там ответили, что да, ошибка, извинились. Но девушка на том конце провода сказала странную фразу: «Передайте Максиму Сергеевичу, что в следующую субботу его тренер Олег будет в отпуске». Лена не передала. Решила, что ослышалась.
Она не ослышалась.
Все эти странности. Все эти мелочи. Она отмахивалась от них, гнала прочь сомнения. Потому что если бы она позволила себе усомниться, если бы начала проверять – рухнул бы весь мир. Всё, во что она вкладывала семь лет своей жизни.
Лена вернулась к столу. Взяла телефон. Перемотала запись в начало. Нажала «Play» снова.
«Мам, слушай внимательно...»
Она прослушала до конца. Второй раз. Каждое слово ложилось на своё место. Каждая фраза объясняла то, чего она не хотела видеть.
Управляемая.
Стала похожа на уборщицу.
Лена выключила запись. Положила телефон на стол. Посмотрела на часы. Пять вечера. Обычно в это время она готовила ужин. Котлеты или курицу. Максим любил котлеты с гречкой.
Из комнаты донеслось:
– Лен! Ты где там? Мне пить хочется!
Голос капризный, жалобный. Голос беспомощного инвалида.
Лена встала. Прошла в прихожую. Открыла шкаф. Достала сумку – ту самую, потёртую. Начала складывать вещи. Паспорт. Документы. Телефон. Деньги – немного, но на первое время хватит.
– Лен! Ты меня слышишь?
Она застегнула сумку. Надела куртку. Старую, с оторванной пуговицей. Взглянула на себя в зеркало. Постаревшая женщина смотрела в ответ. Уставшая. Измученная.
Но живая.
Лена взяла телефон Максима со стола. Прошла в комнату.
Максим лежал в коляске, смотрел телевизор. Увидел её – нахмурился.
– Ты чего так долго? Я тут умираю от жажды. И вообще, где мой телефон? Я везде искал.
Лена подошла ближе. Положила телефон на столик рядом с ним. Максим взглянул на телефон. Потом на неё. И что-то в её лице заставило его замолчать.
– Лен? – он попытался улыбнуться. – Ты чего?
Она молчала. Просто смотрела на него. На этого человека, с которым прожила десять лет. Семь из которых отдала, чтобы ухаживать за ним.
Максим потянулся к телефону. Взял его. Взглянул на экран. Лицо изменилось. Побледнело.
– Лен... Это не то, что ты думаешь...
– Вставай, – сказала она тихо.
– Что?
– Вставай.
– Я не могу, ты же знаешь... Лен, послушай...
– Вставай. Или я сейчас вызову полицию и покажу эту запись. Экспертиза. Проверки. Суд. Ты вернёшь всё. Страховку. Деньги. Квартиру. И сядешь. За мошенничество, так что вставай.
Максим смотрел на неё. В его глазах промелькнуло что-то – расчёт, поиск выхода. Потом он медленно оперся руками о подлокотники коляски.
И встал.
Легко. Уверенно. Ноги держали его без проблем. Он стоял перед ней – высокий, здоровый. Такой, каким был семь лет назад.
– Лен, дай объяснить...
– Нет.
– Это всё не так... Я хотел... Мы были в таких долгах... Страховка помогла...
– Нет.
– Лен, я люблю тебя! Я просто... Я запутался... Это мама, она меня уговорила...
Лена повернулась и пошла к двери.
– Куда ты? Лен! Стой!
Она услышала шаги за спиной. Он шёл. Просто шёл, как здоровый человек. Семь лет он мог ходить. А она таскала его на руках.
– Лен, прошу, давай поговорим! Я всё верну! Мы всё начнём сначала!
Она открыла дверь квартиры.
– Лен, не уходи! Куда ты пойдёшь? У тебя ничего нет! Ни работы, ни денег! Я всё верну, понимаешь? Деньги, квартиру, всё!
Лена обернулась. Посмотрела на него в последний раз.
– У меня есть семь лет жизни, которые ты украл. Этого не вернёшь.
Она вышла и закрыла дверь. Максим кричал что-то за дверью, но она уже не слышала. Шла по лестнице вниз. Медленно. Ноги подкашивались. Руки дрожали. Но она шла.
На улице был вечер. Люди возвращались с работы. Кто-то выгуливал собак. Обычный будний день. Лена остановилась на тротуаре, достала телефон.
Света ответила на второй гудок.
– Лен? Ты звонишь? Что случилось?
– Можно мне к тебе? – голос дрогнул. – Ненадолго. Пока не найду... Пока не разберусь.
– Конечно! Приезжай прямо сейчас. Что-то случилось? Лен, ты плачешь?
Лена вытерла лицо рукой. Да. Она плакала. Первый раз за семь лет – плакала не от усталости, не от жалости к себе. Просто плакала.
– Я еду, – сказала она. – Расскажу при встрече.
Она повесила трубку. Посмотрела наверх, на окна квартиры. Там горел свет. Там остался Максим. Здоровый, сильный, способный сам о себе позаботиться.
А она осталась здесь. Без денег. Без работы. Постаревшая и измученная. Но свободная.
Лена пошла вперёд. В сторону метро. В сторону Светиной квартиры. В сторону новой жизни, о которой она пока ничего не знала.
Но это была её жизнь. И она начиналась сегодня.
Сейчас.