В Томском драматическом театре состоялась премьера диптиха «Ленинградская симфония» по пьесе Инги Гаручавы и Петра Хотяновского. Постановка режиссера Олега Молитвина, посвященная первому исполнению Седьмой симфонии Шостаковича в осажденном городе, не оставила зрителей равнодушными, но вызвала неоднозначную реакцию у части театральных критиков. Их главный упрек — недостаток действия, «недостаток экшена». Этот тезис заставляет задуматься не столько о спектакле, сколько о наших ожиданиях от искусства, рассказывающего о катастрофе.
Поэтика холода и безысходности которая так тронула простых зрителей, совсем не понравилась маститым критикам.
Критики,ожидавшие, видимо, драматических перипетий и ярких эмоциональных всплесков, прошли мимо главного — режиссерского выбора. Молитвин решает историю не в ключе бытовой драмы или героической хроники, а в ключе поэтической притчи. Это не про «что случилось», а про «как это чувствовалось». Зритель, вслед за героями, погружается в апатичное, растянутое время блокады, где главный враг — не только снаряды, но всепроникающий холод, тотальная усталость и тихий, методичный голод.
Именно этот холод и безысходность, по признанию многих зрителей, проникали в зал, становятся почти физическим ощущением. Апелляция критиков к актерам о «фонтанировании эмоциями» умирающих от голода людей звучит странно. Разве истощенные, на грани жизни люди способны на театральную экспрессию? Их сила — в молчаливом упорстве, в сохранении человеческого облика и воли к творчеству, когда тело уже отказывается служить. Главную роль — дирижера Карла Элиасберга — Антон Антонов играет именно так: не как пламенного трибуна, а как сконцентрированную, хрупкую, почти прозрачную субстанцию, чья жизненная сила ушла в слух и в волю, чтобы поднять оркестр. Его герой — не герой-кричала, а герой-сопротивлялец.
Одним из самых сильных и новаторских решений спектакля стало участие17 музыкантов Томского академического симфонического оркестра. Они не просто аккомпанируют — они становятся действующими лицами, голосами осажденного Ленинграда, его защитниками и жертвами. Их партии — это диалог, их физическое присутствие на сцене — напоминание о том, что симфония собиралась по живому, из таких же людей.
Поэтому особенно диссонирует заявление критика от филармонии о том, что «музыканты играли хорошо, а актеры плохо». Это не только грубое нарушение профессиональной этики, но и глубокое непонимание природы именно этого спектакля. Здесь не было разделения на «актеров» и «оркестр». Был единый ансамбль, пытавшийся донести одну мысль: искусство в момент крайнего истощения — не украшение, а акт выживания и сохранения души. Оценивать игру актеров в такой постановке по канонам психологического театра — значит, смотреть на «Гернику» Пикассо и жаловаться на неточность анатомии.
Что же нужно критику?
Спектакль Молитвина— это вызов. Вызов зрителю, требующему простых сюжетов и ясных эмоций. Он предлагает не переживание, а сопереживание через образ, через атмосферу, через музыку, становящуюся плотью.
Возможно, претензии «престарелых» критиков коренятся в том, что спектакль отказался давать легкие ответы и героические позы. Он не показывает, как «побеждали», он показывает, как выдерживали побеждая. И в этой тишине, в этом ледяном дыхании блокады, в мерцающей надежде на первые звуки симфонии — гораздо больше правды и человеческого масштаба, чем в дешевом экшене.
«Ленинградская симфония» в Томске — это важный и смелый спектакль, который напоминает: иногда самое мощное высказывание — это не крик, а еле слышный шепот, ради которого зал замирает. И этот шепот, кажется, был услышан многими зрителями вопреки шумным ожиданиям иных критиков.