Воскресное утро Аллы Ильиничны началось не с кофе, а с героической битвы за чистоту швов между плиткой в ванной. Плитка была дорогая, итальянская, цвета «утренний туман» (по крайней мере, так было написано в каталоге, хотя Алла называла этот цвет «бледно-серым, на котором видна каждая соринка»). Зубная щетка, списанная в утиль еще месяц назад, яростно скребла затирку. Алла Ильинична, в старой футболке с надписью «Queen», которую ей когда-то в шутку подарили коллеги из бухгалтерии, пыхтела, как паровоз на подъеме.
— Ну вот, — пробормотала она, разгибая спину, которая тут же отозвалась предательским хрустом. — Теперь хоть людям показать не стыдно. А то придут, носы наморщат...
«Люди» — это были сын Павлик и невестка Лера. Визит ожидался к двум часам дня, и Алла Ильинична готовилась к нему, как к проверке из налоговой: с трепетом, тщательностью и легким желанием, чтобы проверка заблудилась по дороге.
Квартира — её «двушка» в сталинке с высокими потолками — была для Аллы не просто жилплощадью. Это был её личный храм, памятник её независимости. После развода с мужем, который благородно оставил ей ребенка, а себе забрал машину и накопления, Алла десять лет жила в режиме «жесткая экономия». Она знала наизусть акции во всех «Пятерочках» района, штопала колготки (стыдно, а что делать?) и брала подработки на дом. И вот, спустя годы, ипотека была закрыта, ремонт сделан, а на кухне стоял гарнитур с доводчиками, которые плавно закрывали ящики, не издавая ни звука. Этот тихий «чпок» при закрытии ящика был для Аллы звуком победы.
На кухне уже размораживалась свиная шея. Алла с сожалением посмотрела на чек, прилепленный к пакету. Мясо нынче стоило столько, будто свиней кормили трюфелями и поили «Вдовой Клико». Но для Павлика ничего не жалко. Мальчик любит мясо по-французски. Лера, конечно, опять будет кривить лицо и говорить про холестерин и глютен, ковыряя вилкой в майонезной шапке, но это её проблемы.
— Так, картошка, — Алла открыла нижний ящик. Картошка была своя, дачная, мелкая, но рассыпчатая.
Дача. При мысли о даче у Аллы заныло правое плечо. Шесть соток в садовом товариществе «Энергетик» — наследство от родителей. Щитовой домик, который держался на честном слове и нескольких слоях краски, покосившийся забор и бесконечные грядки. Алла ездила туда скорее по инерции и из чувства долга перед покойной мамой, которая завещала: «Землю не бросай, земля прокормит». Кормила земля неохотно, требуя взамен здоровье, время и деньги на навоз.
К часу дня квартира наполнилась ароматами. Запах запекаемого мяса с луком и сыром смешивался с ароматом ванили (шарлотка уже доходила в духовке) и легким запахом хлорки из ванной. Алла Ильинична успела принять душ, уложить волосы феном и надеть то самое домашнее платье, которое стройнило и не выглядело халатом. Она взглянула на себя в зеркало: пятьдесят восемь лет. Морщинки у глаз, конечно, есть, но взгляд ясный, боевой. «Еще повоюем», — подмигнула она отражению.
Звонок в дверь прорезал тишину ровно в 14:15. Опоздали. «Королевская вежливость», — хмыкнула про себя Алла.
На пороге стоял Павел — высокий, раздобревший (явно на фастфуде, а не на домашних супах), в модной толстовке оверсайз, которая делала его похожим на подростка-переростка. Рядом переминалась с ноги на ногу Лера. Невестка была существом эфемерным, тонким и вечно недовольным, как будто мир не дотягивал до её высоких стандартов. В руках у Павла болтался пластиковый пакет из супермаркета, в котором угадывались очертания самого дешевого торта «Медовик» по красной цене.
— Привет, мам! — Павел чмокнул её в щеку, пахнуло табаком и дорогим парфюмом.
— Здравствуйте, Алла Ильинична, — процедила Лера, не снимая солнечных очков, хотя в подъезде было темно, как в шахте.
— Проходите, мои дорогие, проходите. Тапочки вот, чистые, — Алла указала на ряд гостевых тапок.
Лера брезгливо посмотрела на предложенную обувь и осталась в своих носках. Белых. «Ну-ну, — подумала Алла, — проверим качество моей уборки твоими носками».
Обед проходил по классическому сценарию. Павел наворачивал мясо, нахваливая с набитым ртом. Лера демонстративно отодвинула сырную корочку («Тут же жирность 50 процентов, ужас!») и ела только мясо, запивая его водой.
— Как работа, сынок? — спросила Алла, подкладывая сыну добавки. — Премию дали за квартал?
— Дали, мам, но там копейки, — отмахнулся Павел. — Сейчас везде кризис, оптимизация. Начальство жмет, планы нереальные.
— А у нас на маникюре цены подняли, представляете? — вдруг оживилась Лера. — Две с половиной тысячи теперь за гель-лак! Это грабеж!
Алла Ильинична мысленно перевела две с половиной тысячи в килограммы свинины. Получилось много. Она сама маникюр делала дома, пилочкой и прозрачным лаком за сто рублей.
— Ну, красота требует жертв, — дипломатично заметила Алла. — Финансовых.
Когда чай был разлит по чашкам (хороший, листовой, с чабрецом, а не пыль в пакетиках), атмосфера за столом неуловимо изменилась. Павел отложил вилку, переглянулся с женой. Лера едва заметно кивнула, поджав губы. Это был сигнал. Алла Ильинична напряглась. Обычно после таких переглядываний следовали просьбы занять денег «до зарплаты» (которая почему-то никогда не наступала) или посидеть с собакой Леркиной мамы, которая гадила исключительно на ковры.
— Мам, — начал Павел, и голос его дрогнул, дав петуха. Он откашлялся. — Мы тут с Лерой подумали... Ситуация сейчас сложная. Цены растут, аренда душит. Мы же за ту студию на окраине отдаем почти сорок тысяч! В никуда! Дяде чужому в карман!
— Понимаю, — кивнула Алла. — Жизнь дорогая. Поэтому я вам и говорила: откладывайте понемногу. Я вон тоже не сразу в хоромах оказалась.
— Откладывать не получается! — резко вмешалась Лера. — Как тут отложишь, когда то одно, то другое? То машину чинить надо, то свадьба у друзей, то отдохнуть хочется. Мы же молодые, нам жить надо сейчас, а не в старости!
«В старости, значит, жить уже не надо, можно сразу в саван заворачиваться», — отметила про себя Алла, но лицо сохранила непроницаемое.
— И что вы предлагаете? — спросила она, делая маленький глоток чая.
Павел набрал в грудь воздуха, словно собирался нырнуть в прорубь.
— Мы нашли выход. Оптимальный для всех. Я решил, что ты переезжаешь на дачу.
Часы на стене громко тикнули. Где-то за окном просигналила машина. Алла Ильинична аккуратно поставила чашку на блюдце. Звякнул фарфор.
— Прости, я не ослышалась? На дачу?
— Ну да! — Павел воодушевился собственной смелостью. — Смотри, какой план. Ты переезжаешь в «Энергетик». Там воздух свежий, природа, тишина. Грядки свои, опять же — экологически чистые продукты. Для пенсионера — рай! А мы переезжаем сюда. Нам до работы ближе, места больше, детскую можно сделать... на будущее.
— Ты называешь меня пенсионером? — голос Аллы был тихим, но в нем звенела сталь. — Мне пятьдесят восемь. Я работаю главным бухгалтером крупной фирмы. Я ухожу из дома в восемь утра и прихожу в семь вечера. Как ты себе представляешь мою езду на работу из садового товарищества?
— Ой, да бросьте вы эту работу! — махнула рукой Лера, словно отгоняя муху. — Зачем вам работать? Пенсия же есть. Будете там жить, цветочки выращивать, сериалы смотреть. Мы вам интернет проведем. Модем купим.
— Модем, — повторила Алла, пробуя слово на вкус. — Щедро.
Она встала и подошла к окну. Вид на уютный двор, где она знала каждое дерево, каждую скамейку.
— Давайте обсудим детали вашего бизнес-плана, — сказала она, не оборачиваясь. — Дача. Щитовой дом постройки 1985 года. Утепления нет. Стены — фанера и вагонка. Окна — одинарные деревянные рамы, из которых дует так, что шторы шевелятся. Отопление — электрический обогреватель и буржуйка, которая жрет дрова как не в себя. Вода — в колодце на соседней улице, потому что наш пересох три года назад. Туалет — скворечник в углу участка с дыркой в полу.
Она повернулась к детям.
— Вы предлагаете мне жить там зимой? Вы хоть понимаете, что такое минус двадцать пять в фанерном домике? Это смерть, мои дорогие. Банальная смерть от переохлаждения. Или от угара, если я попытаюсь натопить печь на всю ночь.
— Ну ты сгущаешь краски! — поморщился Павел. — Можно же утеплить! Пеной там монтажной пройтись, минватой обшить. Мы поможем!
— Кто поможет? Ты? — Алла усмехнулась. — Паша, ты полку в прихожей вешал полгода. В итоге она упала мне на ногу, и я две недели хромала. Ты гвоздя забить не можешь, у тебя руки заточены под клавиатуру и руль. Утепление дома, проведение воды, канализация — это миллионы рублей. У вас они есть?
— Откуда у нас миллионы?! — возмутилась Лера. — Мы же поэтому и просим квартиру! Потому что денег нет!
— Значит, логика такая: у вас денег нет, поэтому я должна пожертвовать своим комфортом, своим здоровьем, своей работой и уехать умирать в сугроб, чтобы вам было удобно?
— Зачем сразу «умирать»? — обиделась Лера. — Многие живут за городом и счастливы. Это дауншифтинг называется! Модно сейчас.
— Милочка, дауншифтинг — это когда ты сдаешь квартиру на Патриарших и уезжаешь на Гоа пить кокосы. А когда ты переезжаешь из теплой квартиры в сарай без удобств в средней полосе России — это называется бомжевание.
Алла вернулась за стол. Аппетит пропал начисто. Зато внутри поднималась холодная, ясная волна гнева.
— Мам, ну ты эгоистка, — вдруг сказал Павел. Сказал тихо, глядя в стол. — Ты одна живешь в «двушке». В шестидесяти метрах! А мы ютимся. У Леркиной мамы тоже места нет. Ты могла бы и потесниться ради счастья сына.
— Я? Эгоистка? — Алла рассмеялась. Смех получился сухим и коротким. — Сынок, а кто тебе оплатил учебу в институте? Кто тебе купил первую машину, которую ты разбил через месяц? Кто тебе давал деньги на первый взнос на ту студию, которую вы потом продали, чтобы купить «бэху»? Я десять лет не была на море, Паша. Я ходила в сапогах, которые просили каши, чтобы ты ходил в новых кроссовках. И теперь, когда я наконец-то выдохнула, когда я сделала ремонт для себя, купила ортопедический матрас для своей больной спины... ты называешь меня эгоисткой?
— Это было твоя обязанность как родителя! — заявила Лера. — Родители должны помогать детям. Это закон природы.
— В природе, Лерочка, птенцов выкидывают из гнезда, как только они научились летать. А если птенец в тридцать лет пытается залезть обратно в гнездо и выпихнуть оттуда мать — это уже патология.
Алла Ильинична встала во весь рост. Сейчас она напоминала монумент Родина-Мать, только вместо меча у неё была чайная ложечка, которой она грозно постукивала по столу.
— Слушайте мой вердикт. Квартира эта — моя собственность. И останется моей до конца моих дней. Никаких обменов, переездов и дауншифтингов. Дачу, кстати, я решила продать весной. Надоело платить взносы за то, чем я не пользуюсь.
— Как продать?! — вскинулся Павел. — Это же родовое гнездо!
— Это родовой геморрой, Павлик. А деньги с продажи я положу на депозит. На старость. Раз уж я, по вашим словам, пенсионерка, мне нужна подушка безопасности. На вас-то надежды нет, стакан воды вы мне, может, и принесете, но, боюсь, он будет из лужи.
— Ты... ты просто не любишь нас! — Лера вскочила, опрокинув стул. Лицо её пошло красными пятнами. — Пойдем, Паша! Нам здесь не рады! Пусть она сидит в своих хоромах со своим ремонтом! Посмотрим, кто к ней придет, когда её инсульт хватит!
— Добрая ты девочка, Лера, — покачала головой Алла. — Душевная. И тебе не хворать.
Павел медлил. Он смотрел то на мать, то на жену. В его глазах читалась растерянность ребенка, у которого отобрали конфету, которую он уже считал своей.
— Мам... ну ты чего так резко? Мы же просто спросили...
— Вы не спросили, Паша. Вы «решили». А решать за меня, пока я жива и в здравом уме, не надо. Иди, жена ждет. И торт свой заберите. Химия сплошная, у меня от него изжога будет.
Они ушли громко. Хлопнула дверь так, что посыпалась штукатурка (слава богу, только в воображении Аллы, ремонт был качественный). Алла слышала, как они ругаются уже на лестничной клетке, вызывая лифт.
— Сама виновата! — визжала Лера. — Надо было мягче подкатывать! Я же говорила — давай сначала про болезни начнем ныть!
— Да замолчи ты... — шипел Павел.
Алла Ильинична закрыла дверь на оба замка. Потом на щеколду. Прислонилась спиной к прохладному металлу двери.
Тишина. Благословенная тишина.
Она вернулась на кухню. На столе стояли грязные тарелки с остатками «праздничного» обеда. Недоеденное мясо, скомканные салфетки.
Алла подошла к раковине, включила воду. Теплая струя успокаивала. Она выдавила каплю средства с запахом лимона и начала мыть тарелку сына.
«Эгоистка», — повторила она вслух.
Взгляд упал на магнит на холодильнике — фотография Павлика в первом классе. Беззубый, с огромным букетом гладиолусов, счастливый.
Слезы всё-таки предательски подступили к горлу, но Алла загнала их обратно. Не дождутся. Не время раскисать.
Она вымыла посуду, вытерла стол до скрипа. Открыла окно, чтобы выветрить запах чужих духов и разочарования.
Вечер опускался на город. В окнах напротив зажигался свет. Люди жили, ругались, мирились, делили метры и сантиметры.
Алла Ильинична налила себе бокал красного вина (бутылка стояла в шкафчике для особых случаев, и этот случай явно настал). Села в свое любимое кресло, положила ноги на пуфик.
— Ну что, Алла, — сказала она себе, поднимая бокал. — За эгоизм. И за то, чтобы он был здоровым.
Она сделала глоток. Вино было терпкое, вкусное.
Телефон блямкнул — пришло сообщение от банка: «Вам одобрен кредит...». Алла усмехнулась и заблокировала экран.
Завтра понедельник. Работа. Отчеты. Жизнь продолжается. И эта жизнь, черт возьми, принадлежит только ей.