Поезд ждал. Ждал, когда люди простятся друг с другом. Матери с сыновьями, сёстры и дети — с братьями и отцами, жёны с мужьями. Слышались тихие напутствия матерей: "Ты береги себя, не лезь на рожон..." "Да ладно, мам, не переживай, всё нормально будет..." А рядом, не то сестра, не то жена: "Ты пиши сразу, если что надо, не затягивай". "Да что там писать-то, там сладостей охота". От вагона исходило техническое тепло и оно согревало, казалось, в этот прохладный осенний день.
Он не смотрел на неё, делая вид, что заинтересован небольшой кучкой провожающих, слегка навеселе и от того немного громких — сразу становилось понятно, что погрустили они раньше.
"Может быть, не надо было идти его провожать?" - думала она, прижимая к себе Ванечку и, помогая Петру укоротить время до отхода поезда, наклонилась к сыну застегнуть пуговку:
— Ты не замёрз?
— У-у.
.......
Она спешила к Машке на днюху и была сбита с ног. Нет, не упала, просто от неожиданного лёгкого столкновения потеряла равновесие и чуть не уронила коробку с вазой — подарок подруге, но была ловко подхвачена чьей-то твёрдой рукой. Возмущение тут же поднялось откуда-то из груди и она уже готова была высказать всё, что думает и о чём ещё подумать не успела... А он стоял и улыбался. Не красавец, но высокий и, какой-то, надёжный, что ли. Ничего не сказав, она развернулась и хотела бежать дальше, забыв уже и про курьёзный случай и про этого недоумка, как тут же в голове всплыла его довольная (наглая?) улыбка.
— Чё уставился? — спросила, повернувшись к нему всем телом.
— Да ты же красивая, сама знаешь.
"Не, ну каков наглец, а? Конечно, знаю! За мной что, зря по трое враз бегают? А уж ты то..." — и она бесцеремонно, нарочито медленно и надменно оглядела его сверху вниз и обратно: "Не дурак, поймёт". И снова развернулась и побежала.
— Давай коробку понесу, а то ведь уронишь... — схватил её за запястье не сильно, но ловко, всё с той же улыбкой и лёгкой иронией в глазах.
"Ну уж это слишком...",— снова развернулась к нему, чтобы выплеснуть в лицо всё самое гадкое, что только есть в Мире и... отдала подарок.
Так и пришли вдвоём на именины и все почему-то сразу посчитали его наконец-то выбранным ею парнем и всю вечеринку обступали и не оставляли его без очень заинтересованного внимания и как не старалась она показать обратное, но так, чтоб не совсем уж не тактично — этого никто не замечал. И даже напротив, как то он сразу стал в новой компании в доску своим.
.......
Кто-то из уезжающих уже начинал запрыгивать в вагон: всё сказано, и неоднократно, все перецелованы по нескольку раз, рукопожатия и объятия прошли по несколько кругов, зачем тянуть эти утомительные минуты? — ведь все ждут отправления.
А она всё делала вид, что застёгивает непослушную пуговицу на распахнувшемся пальтишке Вани, которая, как назло, ну никак не хотела подчиниться ловким женским пальцам.
Наконец, раздался предупреждающий гудок и как то сразу все зашевелились, заспешили, какая-то неразбериха... как и тогда.
.......
Тогда они и прожили то всего ничего. Да и понять то она не успела, чем он её взял, да и взял ли? Оттого и не определилась: по-настоящему ли она вышла замуж за Петра, или так, понарошку? Ведь она то, красавица, случись развестись, сразу поклонниками обрастёт — выбирай...
"Эх, ну почему, почему разум приходит так поздно? Как всё вернуть, как? Ваня, Ванечка, ну почему, почему ты не Петрович? По-че-му?
Он стал совсем другим, замкнутым, отрешённым. Этот любящий, преданный человек стал... нет-нет, не холодным — в нём всё также чувствовалась тёплая сила, искренняя любовь но где-то там, глубоко-глубоко.
Про развод он не говорил, но заговори она — кивнул бы молча.
Из роддома встретил, как полагается, но к Ванечке по ночам не подходил. Может быть, и не спал на своём диване, но не подходил. И вроде как само собой разумеющееся однажды пришёл и спокойно сказал:
— В военкомат ходил, записался добровольцем, послезавтра уезжаю.
.......
Полтора года она не жила. Если б не Ванечка — хоть петлю на шею...
Но и Ванечка своим существованием постоянно напоминал ей о её легкомыслии, о её предательстве. Тяжесть вины мешала ей спать по ночам, сквозь слёзы и всхлипывания она повторяла: "Господи, не дай Петру погибнуть". Понимая,что Пётр не мог не пойти на фронт, всё-равно считала, что и её вина в этом есть.
И за всё время отпуска Петра она так и не решилась подойти к нему — настолько ужасной считала свою вину, что вряд ли имела право просить прощения. И мысль остаться наедине с этой ношей на всю жизнь, случись с Петром трагедия, была невыносима. А он, наверное, по ночам воевал и спасал товарищей. А днём был угрюмый, задумчивый.
.......
Наконец, остались только провожающие.
И они.
Проводница предупредила последний раз об отходе поезда и начала опускать полок.
И тут Пётр сделал шаг к Ване, присел, взял его ладошки в варежках в свои руки, приблизил его лицо к своему, подмигнул, улыбнулся, слегка прижал...
Затем резко встал, привлёк её к себе, обнял:
— Прости.
И чуть отдвинулся, посмотрел в глаза:
— Я же вижу, как ты мучаешься... Несправедливо так.
Снова обнял, крепко.
— Я вернусь...
Развернулся и побежал за отходящим вагоном и легко запрыгнул на уже опущенный полок, по инерции столкнувшись с проводницей.
Буря чувств заполнила всё пространство вокруг...
Сквозь ливни слёз и неудержимые всхлипывания от наконец то рухнувшей тяжести вины она смотрела вслед уходящего вагона и видела ту самую улыбку того самого парня и повторяла:
"Господи, простил, Господи —
ПРОСТИЛ!"