Проблемы с зачатием — это испытание для любой пары. Но что, если твоя собственная семья превращает личную трагедию в публичное осуждение? История Натальи о том, как диагноз «бесплодие» превратился в повод для травли со стороны самых близких людей.
Я познакомилась с Максимом пять лет назад на корпоративе. Он был обаятельным, весёлым, внимательным — именно таким, о ком я мечтала. Мы встречались два года, а потом он сделал предложение. Свадьба была скромной, но красивой.
Свекровь Людмила Петровна поначалу приняла меня хорошо. Она была типичной заботливой мамой, которая звонила сыну три раза в день и интересовалась каждой мелочью его жизни. Меня это немного напрягало, но я старалась быть терпеливой — всё-таки единственный сын у женщины.
Первые полгода после свадьбы всё было относительно спокойно. Людмила Петровна иногда заходила без предупреждения, давала непрошеные советы по ведению хозяйства, но я закрывала на это глаза. Максим просил не обращать внимания: «Она такая, ничего не изменишь».
А потом начались вопросы. Сначала невинные, с улыбкой: «Ну что, когда порадуете нас внучком?» Потом более настойчивые: «Вы же планируете детей? Я уже не молодая, хочу понянчить внуков, пока здоровье позволяет».
Мы с Максимом не предохранялись с самого начала брака. Я думала, что беременность наступит быстро — мне было 27, здоровье вроде нормальное, никаких тревожных симптомов. Но месяцы шли, а беременности не было.
Через полгода я начала волноваться. Прочитала в интернете, что это нормально — паре может потребоваться до года, чтобы зачать ребёнка. Я пила витамины, следила за циклом, старалась не нервничать. Максим поддерживал: «Всё получится, не торопи события».
Свекровь же становилась всё более назойливой. Она присылала ссылки на статьи о планировании беременности, рецепты «бабушкиных средств» для зачатия, советовала съездить к какой-то целительнице. Я вежливо отмахивалась, но внутри росло раздражение.
Хуже всего были семейные застолья. Людмила Петровна при всех родственниках вздыхала: «Эх, когда же я дождусь внука?» Все смотрели на меня с сочувствием или любопытством. Я чувствовала себя бракованным товаром, который не оправдывает ожиданий покупателя.
***
Когда прошёл год безуспешных попыток, мы с Максимом пошли к врачу. Сначала обследовалась я — сдала анализы, прошла УЗИ, проверила гормоны. Всё было в норме. Врач сказала, что нужно проверить и мужа.
Максим долго откладывал поход к андрологу. Говорил, что у него всё точно в порядке, что проблема, скорее всего, в стрессе или в моём питании. Я настаивала — если хотим разобраться, нужно проверить обоих.
Он сдал спермограмму. Результат был неутешительным — тяжёлая форма олигоастенозооспермии. Проще говоря, сперматозоидов мало, и они малоподвижны. Шансы на естественное зачатие около 5%. Врач сказал, что можно попробовать ЭКО, но гарантий никаких.
Максим был в шоке. Для мужчины это серьёзный удар по самооценке. Он замкнулся, перестал со мной разговаривать о детях. А я была растеряна — с одной стороны, облегчение от того, что проблема не во мне, с другой — страх за наше будущее.
Мы решили никому не говорить о настоящей причине. Максим категорически отказывался сообщать родителям, что проблема в нём. «Мама не поймёт, будет переживать, начнёт таскать меня по врачам», — говорил он.
Я согласилась, хотя и понимала, что это означает — все будут считать, что бесплодна я. Но я любила мужа и не хотела добавлять ему страданий. Решили просто сказать, что у нас «проблемы с зачатием» без уточнений.
Свекровь восприняла это по-своему. На следующий же день после нашего признания она позвонила мне и начала расспрашивать: «Так это у тебя проблемы? Что именно? Ты лечишься? К какому врачу ходишь?»
Я пыталась объяснить, что это общая проблема пары, что мы оба проходим обследования. Но она слышала только то, что хотела услышать: «Понятно. Значит, всё-таки ты».
С этого момента моя жизнь превратилась в ад. Людмила Петровна звонила мне каждый день с новыми советами. Она находила контакты «чудо-врачей», экстрасенсов, знахарок. Присылала ссылки на платные клиники с криками «Надо срочно лечиться!»
Она рассказала о моём «бесплодии» всем родственникам. На семейных встречах я стала объектом жалости и обсуждений. Тётя Максима советовала есть больше мяса, двоюродная сестра рассказывала, как ей помогла йога, бабушка крестила и давала «намоленную» иконку.
Хуже всего было то, что Людмила Петровна начала открыто выражать недовольство мной. При Максиме она ещё сдерживалась, но когда мы оставались вдвоём, говорила прямо: «Максим мог бы найти здоровую жену. Ты обманула его, вышла замуж, зная о проблемах».
Я не знала о проблемах! Я была здорова! Но я не могла сказать правду, потому что обещала Максиму хранить тайну.
***
Однажды Людмила Петровна пригласила меня на разговор «по душам». Мы встретились в кафе, и она начала издалека. Говорила, что понимает, как мне тяжело, что это не моя вина, что она не держит на меня зла.
А потом выдала: «Послушай, Наташа, я тут подумала. Может, вам стоит развестись? Ну, по-хорошему. Максим ещё молодой, он найдёт другую женщину, у которой родятся дети. А ты тоже устроишь свою жизнь как-нибудь».
Я не поверила своим ушам. Она серьёзно предлагала мне уйти от мужа, чтобы он мог найти «рожающую» замену?
Я попыталась объяснить, что мы с Максимом любим друг друга, что есть варианты — ЭКО, донорские программы, в конце концов усыновление. Но она перебила: «Зачем ему чужие дети? Ему нужен свой ребёнок, продолжение рода. А ты не можешь ему это дать».
Я встала и ушла, даже не допив кофе. Дома расплакалась. Всё это время я держалась, терпела намёки и советы, но это было уже слишком.
Вечером я рассказала Максиму о разговоре с его матерью. Ожидала, что он придёт в ярость, поддержит меня, скажет матери, что она переходит все границы. Но его реакция меня поразила.
Он вздохнул и сказал: «Наташ, ну ты же знаешь маму. Она переживает, хочет внуков. Не обращай внимания».
«Не обращай внимания?! Она предложила мне уйти от тебя!» — я не могла поверить, что он так спокойно это воспринимает.
«Она не то имела в виду. Просто неудачно выразилась», — он пытался сгладить ситуацию.
И тут я поняла, что ситуация зашла слишком далеко. Я терплю травлю, берегу тайну мужа, а он даже не пытается меня защитить. Я сказала прямо: «Максим, либо ты рассказываешь матери правду о том, кто из нас действительно имеет проблемы со здоровьем, либо я сама ей всё расскажу».
Он побледнел: «Наташ, ты же обещала не говорить».
«Я обещала, пока это было просто между нами. Но твоя мать зашла слишком далеко. Я не буду больше терпеть обвинения в том, в чём не виновата».
На следующий день Максим всё-таки позвонил матери и рассказал правду. Я не знаю, что именно он сказал, но Людмила Петровна после этого три недели не выходила на связь. Не звонила, не писала, не приезжала.
Я думала, что это конец — она осознала свою ошибку, извинится, отстанет от нас. Но я ошибалась.
Когда она наконец появилась, её поведение изменилось, но не в лучшую сторону. Она больше не обвиняла меня открыто, но теперь в её словах сквозила другая мысль: «Если бы ты была настоящей женой, ты бы согласилась на донорскую программу. Или на суррогатное материнство. Или хотя бы на усыновление».
То есть проблема Максима как будто перестала существовать. Виноватой снова стала я — теперь за то, что не решаю эту проблему достаточно активно.
Я поняла, что в этой ситуации я никогда не выиграю. Что бы я ни делала, я всегда буду виноватой в глазах свекрови. Либо за бесплодие, либо за нежелание использовать донорский материал, либо за что-то ещё.
Мы с Максимом прошли через несколько попыток ЭКО. Все неудачные. Это было физически и эмоционально изматывающе. Гормональные инъекции, постоянные анализы, надежда и разочарование.
После третьей неудачной попытки я сказала, что хочу взять паузу. Мне нужно было восстановиться психологически. Максим согласился, но его мать снова начала: «Нельзя останавливаться! Надо пробовать дальше! Время идёт!»
Я приняла решение — максимально ограничить общение со свекровью. Не отвечать на звонки, не приезжать на семейные встречи, попросить Максима видеться с матерью без меня. Мне нужно было защитить своё психическое здоровье.
***
Прошёл год с тех пор. Мы с Максимом всё ещё вместе, но отношения стали более напряжёнными. Он обижается на меня за то, что я не общаюсь с его матерью. Я обижаюсь на него за то, что он до сих пор не может поставить чёткие границы.
Людмила Петровна периодически пытается восстановить контакт — через Максима передаёт, что хочет помириться, что я всё неправильно поняла. Но я больше не верю в искренность этих слов.
Мы обсуждаем возможность усыновления. Я готова стать мамой приёмному ребёнку — для меня важна не кровная связь, а возможность любить и растить малыша. Но Максим сомневается. И я подозреваю, что эти сомнения связаны с позицией его матери, которая считает усыновление «не настоящим» родительством.
Иногда я думаю — а правильно ли я поступила, выйдя замуж в семью, где мать имеет такое огромное влияние на сына? Стоило ли хранить тайну о диагнозе Максима? Не разрушила ли эта ложь наши отношения окончательно?
Но одно я знаю точно: никто не имеет права требовать от женщины ребёнка «любой ценой». Материнство — это не обязанность, которую нужно выполнить перед свекровью. Это личный выбор пары, в который никто не должен вмешиваться.
Сталкивались ли вы с давлением родственников по поводу детей? Как вы защищали свои границы, когда личная жизнь становилась предметом обсуждения всей семьи?
Вам может быть интересно:
Синдром самозванца: почему успешные люди чувствуют себя обманщиками
Тест: Как вы реагируете на стресс? Узнайте свой тип защитной реакции
Синдром отличника во взрослой жизни: когда успех превращается в проклятие
Нелюбимый ребёнок в семье: как родительский фаворитизм влияет на всю жизнь