– Опять эти сапоги по всей прихожей! Как будто места нет! – Людмила Петровна стояла в дверях кухни, уперев руки в боки. – Взрослый вроде, а порядка никакого.
–Мам, это Ваня шапку уронил, – тихо сказала Ирина, протирая стол тряпкой. – Он же не специально.
–Не специально, не специально… Всю жизнь в чистоте жили, а теперь как свиньи.
Ванек сидел на краю табуретки, поджав ноги, и смотрел, как Ирина вытирает крошки. Десять лет, а худой, как тростинка. Глаза не отрывал от пола, будто ждал, когда он под ним разверзнется.
Людмила Петровна всю жизнь прожила, практически не покидая этой хрущёвки, полученной еще во времена её славной комсомольской юности. Первый муж Ирины, Сергей, не смог выдержать её вечного контроля – как носки скручивать, в какую сторону открывать дверцу холодильника, какой ногой заходить в дом после полуночи. Всё должно было быть чин по чину. Даже банка с гречкой на полке стояла этикеткой наружу, и не дай бог её повернуть.
– Вань, иди, я тебе свитер новый покажу, – позвала Ирина, пытаясь поймать его взгляд.
Мальчик молча соскользнул с табурета и пошёл, стараясь не задеть дверной косяк.
– Зачем ему новый? Старый ещё носить и носить, – проворчала Людмила Петровна. – Игрушек надарили – всю квартиру завалили. В наше время одну куклу на всех имели, и то берегли.
Вечером наряжали ёлку. Ваня стоял в сторонке, сжимая в руке пластикового солдатика – свою единственную ценность из прошлой жизни в детском доме.
–Держи, повесь куда хочешь, – сказал Игорь, новый муж Ирины, и протянул мальчику шарик.
Тот осторожно взял,пальцы дрожали. Потянулся к нижней ветке, потом взглянул на бабушку.
–Что смотришь? Вешай уже. Только не посередине, симметрии никакой. Левую сторону гуще сделай.
Ваня повесил. Шарик соскользнул с крючка и разбился об пол с глухим щелчком.
Тишина стала густой. Мальчик замер, побелел. В его глазах мелькнул знакомый, животный ужас – сейчас будет крик, сейчас будет боль.
– И чего застыл? – рявкнул Игорь, и Ваня вздрогнул, готовый отпрыгнуть. Но Игорь уже шагал к нему, широко ступая через осколки. – Руки-то подними! Сейчас порежешься!
Игорь подхватил его под мышки,отнес в сторону, посадил на диван. Сам вернулся, взял веник.
–Ерунда. Китайская. Завтра десять новых купим. Больших.
Людмила Петровна открыла рот.
–В Новый год посуду бьют – к… – начала она едко.
–К счастью, мама, – перебила её Ирина, и голос её вдруг зазвенел, как тот самый разбитый шарик. – К счастью. Это примета такая. Разбили – значит, всё плохое уже позади.
Она опустилась на корточки перед Ваней,взяла его ледяные ладони в свои.
–Ничего страшного, понимаешь? Абсолютно. Сейчас уберём, и всё.
Людмила Петровна хотела что-то сказать, посмотрела на зятя, который выметал осколки, на дочь, которая гладила мальчика по стриженой голове, на самого Ваню, который смотрел на них широко открытыми глазами, словно впервые их видел. Она промолчала. Повернулась и пошла на кухню ставить чайник. Поставила его на конфорку. А потом вдруг взяла и повернула банку с гречкой этикеткой к стене. Назло. Или чтобы не видно было.
А когда в двенадцать бой курантов прогремел, и Игорь обнял Ирину, а та потянула к себе Ваню, мальчик, зажмурившись, прошептал своё заветное желание в ладонь. И оно уже не было о том, чтобы его не били. Оно было о том, чтобы это повторилось. Чтобы завтра. И послезавтра. Чтобы это странное, шумное, не очень аккуратное чудо – длилось.