Люди готовы продать душу за лишние квадратные метры. В нашей стране квартирный вопрос не просто испортил людей — он их поглотил. Мы с мужем думали, что поймали удачу за хвост, когда его отцу выделили эту огромную квартиру в ведомственном доме. Кто же знал, что мы въезжаем не в просторную трёшку, а в огромный склеп, набитый голодными, проклятыми душами.
Всё было официально, через управление железной дороги, где свёкор, Борис Иванович, оттрубил тридцать лет. Мы радовались как дети. Только моя свекровь, Тамара Петровна, переступив порог, даже не улыбнулась. Она замерла в прихожей, побелела как мел и прошептала так, что у всё мое тело пробил мелкий озноб:
— Здесь тесно, Саша. Здесь мёртвых больше, чем живых.
Но кто слушает таких необычных, и порою, странных людей. Тем более, когда на горизонте маячит своя отдельная комната.
Был двенадцатый год. Я носила под сердцем нашего первенца. Живот уже тянул, спина ныла, и мне хотелось простого покоя.
Но вместо этого, я получила ад.
Странности начались не со необъяснимых перемещений предметов или жутких теней в углах. Всё было намного хуже.
Квартира меня планомерно из себя выживала.
Стоило мне остаться одной, как воздух становился густым, словно кисель. Я задыхалась. Сонный паралич стал моим еженощным гостем. Но это был не домовой, который садится тебе на грудь и душит. Нет!
Однажды, в полудреме, я увидела ЕЁ. Темный, с клубящимся вокруг дымом силуэт у детской кроватки, которую мы только-только собрали. Затем сущность медленно подплыла ко мне, наклонилась к моему животу и прошипела — отчетливо, с хрипом, будто горло её было перерезано:
— Нет, не родится. А если, все же, вылезет — сожру. Мягкое мясо... сладкое...
Я проснулась от собственного крика. Муж успокаивал, поил валерьянкой. Он реалист до мозга костей, в мистику не верил. Сказал, что во всем виноваты гормоны. Но я знала: останусь здесь — потеряю ребенка. Я сбежала к родителям. Рожала там, в безопасности. Вернулась только через полгода, с дочкой на руках, надеясь, что наваждение спало.
Зря. Квартира только разогревалась. Она переключилась на мужчин.
Дима работал сутками, мотался по съемкам. Возвращался затемно. Однажды пришел весь серый, руки трясутся, глаза стеклянные.
— Мам, Саша... налейте мне водки.
Выпил залпом полстакана и рассказал. Ехал он с заказа, туман такой, что капот еле видно. На обочине, у старого моста через реку, стоит женщина. Голосует. Дима притормозил — жалко же, холод на улице собачий.
Она подошла к окну. Лицо замотано платком, только глаза видно. И глаза эти... они без век.
— Подвезешь — беда будет, — говорит она скрипучим голосом. — А не подвезешь — смерть в дом приведешь.
Дима по газам дал, чуть с моста не вылетел. С того дня он спать почти перестал. Говорил, как глаза закроет — видит ту бабу, и она к нему руки тянет, а пальцы у нее длинные и будто сломанные. Свекровь тогда на него какие-то нитки навязала, молитвы читала. Вроде отпустило.
Но "смерть в дом" он всё-таки привез.
Это случилось зимой. В тот вечер Диме захотелось мяса. Прямо до дрожи. Попросил мать нажарить котлет. Свекровь готовила, а сама плакала. Просто стояла у плиты, переворачивала мясо, а слезы капали в шипящее масло.
— Мам, ты чего? — спросил Дима.
— Антона больше нет, — тихо ответила она. — В груди щемит. Чует моё сердце, гроб готовить нужно.
Антон, младший брат мужа, уехал кататься с другом на мотоцикле. Молодой, горячий, ветер в голове.
Мы сели ужинать. Тамаре Петровне кусок в горло не лезет, все на телефон косится. Звоним Антону — "абонент не доступен".
В три часа ночи раздался звонок.
Полиция.
— Приезжайте на опознание.
Мотоцикл влетел под фуру. Друг погиб сразу. Антон... Антон умирал в реанимации еще три часа. Врачи сказали, там живого места не было.
После похорон свекровь сошла с ума.
Тихо так, без буйства. Она начала ставить лишнюю тарелку за стол. Накладывала еду, разговаривала с пустым стулом.
— Кушай, Антоша, ты же худенький...
Мы боялись ей слово сказать. А потом она начала носить еду на кладбище и в какие-то странные места, говоря, что Антон там её ждет.
— Он не ушел, — шептала она мне на кухне, глядя безумным взглядом. — Он здесь. Он голодный. Он злится.
Беды посыпались на нас градом.
Отец, Борис Иванович, крепкий мужик, никогда прежде травм не получавший, поскользнулся на ровном месте у подъезда. Черепно-мозговая. Еле откачали, теперь ходит с пластиной в голове, мычит что-то невнятное.
Потом и Дима.
И это было самое страшное.
Он стоял на улице, курил. Мимо проезжал грузовик со стройматериалами. Вдруг, ни с того ни с сего, лопается трос. Металлическая балка летит прямо в Диму.
Какая-то неведомая сила, или инстинкт, или ангел-хранитель, дернула его назад. Балка чиркнула по голове, оторвав ухо и разодрав шею. Кровь хлестала фонтаном.
В больнице врач, зашивая лоскуты кожи, сказал:
— Парень, ты в рубашке родился. Сантиметр вправо — и голову бы снесло.
Мы жили как в осаде. Каждый день ждали нового удара. Я больше всего боялась за дочь. Она плакала по ночам, показывала пальцем в пустой угол и кричала:Дядя злой! Дядя страшный!".
Спасение пришло совершенно случайно.
Я сидела на лавке у подъезда, выжатая как лимон. Подошел какой-то странник — бродяга в лохмотьях. Попросил хлеба. Соседки послали его чуть ли не матом, а я вынесла ему бутербродов и чаю в термосе.
Он посмотрел на меня — глаза ясные, пронзительные, как рентген.
— Покойниками от тебя пахнет, дочка, — сказал он спокойно, жуя хлеб. — В доме у вас проклятый неупокоенный. И не один он. Тех кого он загубил, он сюда притягивает. Скоро и вас заберет. Шестая смерть на пороге стоит. Если до осени не вычистишь — вдовы в этом доме не будет, потому что некому будет вдоветь. Все умрёте!
От его пророчества меня всю затрясло. Я поняла: это конец! Денег нет, сил нет. Обращалась я к "интернет-магам" — шарлатаны одни.
И тут соседка, баба Валя, шепнула:
— Есть у меня адресок. Там парень принимает, хоть молодой, но сильный. Он такие узлы развязывает, за которые и черт не берется. Только к нему без записи не попадешь. Но я договорюсь. Ситуация у вас... край!
Утром, даже не умывшись, я помчалась по адресу. Обычная "хрущевка", никаких черепов и свечей.
Парень, лет тридцати, открыл дверь. Взгляд тяжелый, усталый.
— Заходи, — бросил он с порога, даже не спросив моего имени. — Я ждал тебя. От тебя фонит так, что у меня в носу засвербило, еще когда ты только в подъезд зашла.
Я села на стул. Он не стал гадать, раскладывать карты. Он просто начал говорить.
— Брат мужа погиб страшно. Крови много было. Он не понял, что умер. Застрял. Стал тем, кого называют «Лихо». Голодный дух. Но он не один. Квартира ваша — настоящий проходной двор. Там до вас висельник жил?
Я обомлела. Соседка, которая заселилась в дом за 5 лет до нас, как-то между делом проболталась, что там кто-то повесился, но мы не придали этому значения.
— Висельник, — кивнул он, словно прочитав мысли. — И еще двое от болезней заживо сгнили в муках. Они все там. И Антон твой к ним прибился. Они вашу энергию поглощают. Сначала здоровье уходит, потом рассудок, потом и жизнь.
Он достал лимон. Обычный желтый лимон. И нож с костяной ручкой.
— Сейчас будем их вытягивать. Будет страшно. Не кричи. И не вставай, что бы ни увидела.
Он начал читать. Язык совсем незнакомый, резкий, гортанный. Воздух в комнате стал ледяным. Свет урывисто замигал.
Он разрезал лимон.
И из разреза потекла не кислая водица. Из него хлынула густая, бурая жижа, похожая на венозную кровь.
В ушах у меня поднялся крик. Десятки голосов кричали, молили, угрожали. Я видела, как тени мечутся по стенам, тянутся ко мне. Парень сжал лимон в кулаке, жижа текла по его пальцам.
— Именем силы, уходите! Вон! Вон! В яму! В землю! — заорал он так, что стекла задрожали.
Вдруг — хлопок. Как будто лопнула большая лампочка И затем, тишина.
Лимон в его руке на глазах почернел, скукожился, превратился в уголек.
Парень выдохнул, вытер пот со лба. Руки у него дрожали.
— Всё. Забрал я их. В шкатулку запер. Антоша твой теперь спокоен будет, отпустили его. Остальных я утилизирую. Иди домой. Больше они не тронут.
Денег он не взял. Сказал только:Свечку за меня поставь, тяжело это было".
Я вернулась домой. И впервые за два года в квартире было по-настоящему тихо. Не было того давящего ощущения чьего-то присутствия. Воздух стал легким.
Свекровь перестала накрывать на стол для мертвого сына. Борис Иванович пошел на поправку. Дима... шрам остался, но кошмары ушли.
Мы узнали позже, что у этой квартиры действительно черная история. В 30-е годы там жил чекист, который "убывал" людей прямо в своем кабинете. А потом он застрелился.
И после него жильцы менялись как перчатки — кто спивался, кто от смертельных болезней умирал.
А кто и вешался.