Я попал к янычарам, когда мне было 4. Никогда не знал своих родителей, говорят, их убили радикальные мусульмане, которые в то время хозяйничали в Стамбуле и выбирали, чьей вере быть, а чьей — вместе с её носителем — суждено умереть.
Когда я первый раз попал в кышлу, маленькую турецкую казарму, всё вокруг видилось мне столь огромным и несуразно большим, как будто я был крошкой хлеба, упавшей со стола на пол огромной кухни и пытающейся как-то соразмерить себя с размерами комнаты, в которой я очутился.
Обращались с нами жёстко, но справедливо. Каждому из нас было положено иметь свой ятаган уже с 9 лет. Но за его утерю можно было также остаться девятилетним мальчиком навеки веков.
Впервые я увидел нашего чорбаджи, когда мне было 7. Именно тогда мальчики из казарм начинали участвовать в построении. Это был статный, взрослый и серьёзный человек, с острым, как огненная шпага, взглядом, готовый проткнуть им любого, кроме, конечно, Ага Янычара и самого султана. Удивительно, как этот, казалось бы, никому не подчиняющийся взгляд становился смиренным, всеобъемлюще служащим и принимающим любой приказ или мнение своего руководителя взглядом, полным уважения и в то же время силы, которую он не пытался скрыть. Скорее, эта покорность ещё больше показывала, насколько мощным являлся этот человек внутри и насколько незримые и основательные ценности составляют стержень его натуры.
Однажды вечером мы с ребятами, с которыми я рос и которые были мне ближе, чем родные братья, украли 3 булки хлеба из столовой. Нас поймали и выставили ночью на мясную площадь. Тогда перед нами явился сам чорбаджи. Он ничего не говорил и, проходя мимо, смотрел каждому из нас в глаза. Это не был злой взгляд, думаю, если бы мы удостоились его, то дни наши были бы сочтены.
Это был взгляд, полный разочарования и грусти. Жёлтые сапоги мерно отбивали ритм по площади, а висящий на кушаке ятаган в кожаном футляре мягко касался длинного кафтана. Кроме шагов не было слышно ни шорохов одежды, ни дыхания чорбаджи. Как будто было слышно только его взгляд: грустный, разочарованный, но в то же время мудрый. Возможно, в этот момент он постепенно вычеркивал нас из рядов, составляющих надежду войска бравых бойцов, вместе с чем постепенно вычеркивалось наше будущее — добиться чего-то большего, чем оружейник или работник полевой кухни. Он делал это не специально и не со злости: именно так здоровые клетки организма должны ограничивать всё тело от больных и заражённых вирусов.
Я старался не смотреть ему в глаза, да и не помню даже, были ли открыты мои, а если и были, то я смотрел ими куда-то невидящим взглядом.
После длительного изнурительного построения, которое продлилось без еды и воды в течение 8 часов, нас отправили готовиться к завтраку, повседневные обязанности никто не отменял.
----------
Периодически 10 самых способных и сильных мальчиков отправляли на ипподром тренироваться скакать на лошадях. Я был в числе них. Задача была простая: взобраться на коня и пройти сложную полосу препятствий с прыжками и подъёмами, и, если вовремя не остановить коня в нужном месте, можно было легко перелететь через низкий бортик ипподрома.
Мой сосед по казарме, с которым я рос с малых лет, первым выполнял сложные трюки. Вот он перепрыгивает с конём через барьер, вот вовремя пригибается, чтобы пройти вместе с животным под имитацией деревянных створок конюшни. Остаётся последнее упражнение, где нужно разогнаться и на всей скорости взобраться вместе с конём на небольшую горку и остановиться.
Он уже начал делать разгон, как внезапно не удержался, накренился вправо, чуть пошатнулся и соскользнул из седла. Его нога осталась зацепленной за стремя, он практически рухнул на землю, но не полностью и благодаря зацепу остался болтаться между передних и задних ног лошади. Конь, испугавшись, заржал, но не остановился, а со всей своей прытью и скоростью направился на выполнение упражнения, обдавая болтающегося между его ног мальчика столбами пыли.
Все замерли, наблюдая за этим. Янычары выбежали на ипподром, но лошадь проскакивала мимо них и без остановки неслась к обрыву вдоль края ипподрома. Если её не остановить, то она вместе со своей жертвой не успеет остановиться на верхушке горы.
Траектория их движения была точно через то место, на котором сидел я. Я вскочил с сиденья ипподрома и встал на ограждающие перила. 10 метров, 5, 3. Прыжок.
Сам не понимая, как я оказался прямо в седле непослушного и испуганного животного, я быстро потянул за поводья и остановил её.
Мне аплодировали несколько минут. Как будущему янычару, мне было приятно, но нас учат скрывать свои эмоции, поэтому я выглядел достаточно спокойно. Единственное, что я хорошо запомнил, — это улыбающиеся глаза чорбаджи и его одобрительный кивок головой с края ипподрома, после которого внутренняя тряска и волнение, которые меня охватили, надолго врезались в мою память как один из самых запоминающихся и ценных моментов в моей жизни.
----------
Это случилось тихой, спокойной ночью, когда на небе была видна каждая по отдельности звезда, сливаясь в молочный след созвездий. Деревья за казармой спали, как и всё вокруг, в абсолютном недвижении.
Всё началось с криков в стороне кухни. Мы, ещё дети, проснулись в своей казарме в тот момент, когда уже толпы более взрослых воинов, что-то выкрикивая, бегали по площади, и эта спокойная и тихая ночь прорезалась суматохой людской суеты.
Во дворце султана, который был на другой стороне площади, горел свет. То ли радостные, то ли крики о помощи, как молнии, разрывали гладь уличной тишины.
Мы с ещё тремя ребятами побежали туда. Нас влекло не любопытство, а полное осознание себя частью того мира, в котором мы выросли, который разговаривал с нами на таком непривычном языке ещё неясного нам хаоса.
Вбежав в покои дворца, мы увидели несколько разбитых ваз, разбросанную посуду, а на полу — окровавленные тела воинов из соседнего корпуса янычар. Кровь проступала через их халаты, рядом лежали неопознаваемые части тел, где-то с кусками ткани, где-то только со следами разводов и шнурками крови.
Пройдя дальше по следам из трупов, мы зашли в покои государя. Султан стоял в углу комнаты с уже подбежавшей свитой, цел и невредим. А на полу лежал чорбаджи. Он смотрел невидящим взглядом в одну точку на потолке, в глазах застыло выражение смелости и силы, непоколебимой решительности. Чорбаджи был мёртв. Вокруг всё суетилось и как будто не замечало лежащего на полу командира.
Мы, дети, которые росли под его предводительством всю свою жизнь, встали, как испуганные животные, готовые в любую секунду напасть или убежать.
----------
Позднее я узнал о том, что чорбаджи, не знавший про план бунтовщиков, оказался в царских покоях, решив самостоятельно проверить выставленный пост охраны. Бойцы, которые охраняли султана, тоже были в сговоре, поэтому заранее покинули место предполагаемого инцидента. Наш командир остался в неравных условиях — он, а напротив 9 бунтовщиков. Он смог обезвредить их всех, но получил больше 17 ран. Он дрался с ними за султана, за нас, за то, что считал правильным и по праву более важным для него, чем дом, страна, люди. Он дрался за свои ценности, которые были закалены сильнее, чем железные мечи нападавших. В своей последней схватке он был неотразим и по-своему её выиграл.
Думая о нашем командире, я в первую очередь всегда вспоминаю спокойные и спящие деревья за нашей казармой. А звёздная ночь всегда напоминает мне, что, каким бы ярким ни было звёздное небо, между маленькими небесными светилами есть та темнота, та пустота, которая с того момента живёт в моей груди.