Петербуржец — это уникальный биологический вид. Он приспособлен к жизни в условиях перманентного сезона дождей под названием «осень-весна-зима», питается преимущественно дошираком с взятой на работе горячей водой и обладает врожденным радаром, обходящим «туристические мины».
Вот смотрите. Турист думает, что Питер — это сплошной Невский проспект, Дворцовая площадь и Эрмитаж. А коренной питерец на Невский выходит, как сапер на минное поле: только по острой необходимости (нужно пройти из метро «Гостиный двор» в «Невский проспект») и с максимальной скоростью. Лицо его при этом выражает легкую, столетиями отточенную брезгливость к толпе, фотографирующей каждую подворотню. «Невский — это не улица, Невский — это транзитная зона», — скажет он вам, поправляя шарф.
А где же он на самом деле? А он — в Купчине или Парнасе. Не в той мифической «жуткой Купчине» из анекдотов, а в своей уютной, где знает каждый ларёк с самыми дешевыми пельменями, каждый двор, где можно сократить путь, и каждую скамейку, наименее залитую дождем. Он — в деловых центрах на Обводном канале, откуда выползает после работы, словно шахтер после смены. Он толчется у витрин магазинчиков на Васильевском острове, выбирая, какому бабулиному пирожку отдать вечернюю триста рублей. Он гуляет с собакой в парке 300-летия или на Крестовском, потому что в Летний сад он заходил последний раз лет десять назад, на выпускной.
Места, которые он обходит за километр, — это как раз места силы туристов. Дворцовая площадь в белые ночи — это территория массового помешательства, где нужно пинать лежащих на асфальте фотографов. Исаакиевский собор — точка, куда ветер задувает со всех четырех сторон одновременно, а очередь длиннее, чем в мавзолей в 1975-м. Казанский собор в часы служб для туристов — проходной двор планеты. А еще он никогда, слышите, никогда не сядет на прогулочный катер по каналам, если, конечно, его не захватили в заложники друзья из другого города. «Я что, сам не могу по мокрому граниту пройтись?» — подумает он.
И вот тут рождается та самая зависть. Петербуржец завидует туристу не в его доступе к красотам (они ему знакомы до тошноты), а в его праве на остановку времени. Турист может в 11 утра в среду с блаженной глупостью на лице сидеть на ступенях Ростральной колонны и клевать семечки, глядя на Неву. А питерец в это время уже отпахал половину рабочего дня, простоял в пробке на Большеохтинском мосту и думает о счетах. Турист может позволить себе бесцельность. А питерец всегда куда-то транзитом. Он завидует этому «замедлению», этой возможности увидеть город не как схему метро и не как череду дом-работа-магазин, а как произведение искусства. Иногда, в редкие солнечные выходные, он тоже выходит в центр «потурить», но чувствует себя при этом немного самозванцем.
А еще у каждого петербуржца в запасе пара необычных историй. Вот, например, история про кота Абрикоса, который десять лет жил в подвале дома на Петроградской стороне и был избран жителями «почетным главным по мышам и настроению». Ему даже домик с подушкой поставили. Или про таинственную лестницу в одном из дворов Коломны, которая, по легенде, если подняться по ней с закрытыми глазами, загадав желание, — исполнит его. Но только если вы местный и знаете, на какой именно ступени остановиться. Или про то, как во время наводнения 2016 года двое соседей с пятого этажа старого дома на Лиговке ловили с балкона улетающие из чужой квартиры пластиковые стулья сачком для бабочек.
Жизнь петербуржца — это жизнь в вечном диалоге с городом-музеем, в котором он работает смотрителем, уборщиком и реставратором, но редко — беззаботным посетителем. Он ворчит на туристов, но тайно гордится, что они едут к нему. Он ненавидит пробки и слякоть, но замирает на секунду, выйдя из метро и увидев, как луч прожектора с Петропавловки режет ночное небо. И тогда он думает: «Ладно, красивый ты все-таки, старина. Поживем еще денек». А потом торопливо застегивает плащ и бежит к своей маршрутке в тот самый, настоящий, непарадный Питер, который находится где-то между Фонтанкой и заставой, в сердце, полном вечной, ироничной и очень светлой печали.