Начало:
Предыдущая:
Перемирие длилось ровно до тех пор, пока Анне не исполнилось пятнадцать. До той самой поры, когда тихая, серьезная девочка с глазами матери начала задавать вопросы, на которые у Любы не было правильных ответов.
Анна видела все. Видела, как отец, входя, небрежно кидает портфель, и мать молча поднимает его. Видела, как он переспрашивает у матери каждую потраченную копейку, и как у мамы дрожат руки, когда она отдает ему сдачу. Видела синяк на предплечье, который Люба пыталась скрыть под рукавом блузки. И однажды, в жаркий летний день, когда окна были настежь, Анна услышала из спальни родителей сдавленный крик матери и грубый голос отца.
Девочка не закричала, не ворвалась в комнату. Она замерла в коридоре, прижав ладони к ушам, а потом тихо, как тень, ушла к себе. Но когда вечером Аркадий, как ни в чем не бывало, протянул ей новую заколку, Анна отшатнулась, как от раскаленного железа.
–Не надо, – прошептала она, и ее взгляд, полный холодного, взрослого отвращения, ударил Аркадия сильнее любой пощечины.
Он опешил, потом нахмурился.
–Воспитывать теперь и тебя надо? Неблагодарная!
Люба метнулась между ними,инстинктивно прикрывая дочь собой.
–Аркадий, не трогай ее. Она ничего…
–Молчать! – рявкнул он. И в его глазах вспыхнуло то, чего Люба не видела раньше: ярость, смешанная с растерянностью. Его идеальный мир, где все молчали и слушались, давал трещину. И трещина эта была в его же дочери.
С того вечера в квартире воцарилась новая, более страшная тишина. Тишина фронта перед битвой. Анна почти не разговаривала с отцом. Люба стала еще более незаметной, пытаясь быть буфером, громоотводом. Но напряжение росло.
Развязка наступила банально и ужасно. Аркадий обнаружил, что из его потайного ящика в столе, где он хранил «неучтенные» деньги на «особые нужды», исчезла крупная сумма. Он взбеленился. Крики потрясали стены.
–Воровать у мужа! Да я тебя…
Люба,бледная как полотно, пыталась объяснить, что она не брала. Что, может быть, он сам… Он не слушал. Он схватил ее за волосы и притянул к себе. В этот момент в дверь проходной комнаты влетела Анна. В руках у нее был тяжелый фарфоровый подсвечник, бабушкин, единственная красивая вещь в доме.
–Отпусти маму! – крикнула она, и голос ее звенел, как лезвие. – Или я… я тебя убью!
Аркадий замер. Он смотрел на дочь, на ее белое, искаженное ненавистью лицо, на дрожащий подсвечник. Смотрел на Любу, в глазах которой не было уже ни страха, ни покорности. Была только пустота и какое-то странное, ледяное спокойствие.
Он медленно разжал пальцы. Отступил на шаг.
–Прекрасно, – прошипел он. – Воспитала. Дочь-убийцу. Жена-воровку. Живите тут, черт с вами.
Он развернулся, схватил пиджак и вышел, хлопнув дверью так, что с полки с грохотом упала та самая жестяная копилка. Она раскололась, и по полу раскатились монеты разного достоинства — памятные рубли, юбилейные полтинники, гривенники. Сбережения всей жизни.
Люба и Анна сидели на полу среди этого жалкого богатства, обнявшись, и не плакали. Плакать было нечем. Лед тронулся. Лодку жизни, которую так долго несло течением, наконец выбросило на рифы.
ЭРазвод Аркадий дал легко, с каким-то даже презрительным облегчением. Как будто сбрасывал с себя старый, надоевший хомут. Квартиру оставил им — видимо, совесть, та самая, о существовании которой Люба уже не верила, шевельнулась где-то глубоко. Или просто не хотел связываться с дележом. Алименты назначил копеечные, но Люба даже не стала оспаривать. Ей нужно было только одно: быть свободной от него.
Первые месяцы свободы были похожи на выход из темного подвала на яркий свет. Глаза болели, ноги подкашивались. Но воздух! Воздух был другим. Его можно было вдыхать полной грудью, не оглядываясь. Анна словно расправила плечи. Она, всегда тихая, стала больше говорить, смеяться. Забросила ненавистную физику и с головой ушла в историю и литературу. И… в церковь.
Это началось еще до развода. Сначала девочка просто заходила в маленький храм на окраине города, свечку ставила. Потом стала оставаться на службы. Люба, воспитанная в строгом советском атеизме, сперва волновалась, но потом увидела в этом не юношеский максимализм, а поиск опоры. Той самой, которой у них с Надей не было. И она молча поддержала. Сама не молилась, но ждала дочь у дверей, глядя на старые липы в церковном дворе.
Именно в эти трудные, но чистые дни, она и встретила Григория.
Это случилось в ее же библиотеке. Он пришел сдать книгу — толстый том по истории Беларуси, испещренный карандашными пометками на полях. Люба, как заведующая, сделала ему замечание.
–Книги библиотечные нельзя портить, – сказала она безразличным, профессиональным тоном.
Он смутился.Высокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и спокойными серыми глазами.
–Виноват, – сказал он голосом, тихим и каким-то очень твердым. – Не удержался. Очень уж спорный момент у автора. Вот и возражал ему, как живому.
Он показал на одну из пометок:аккуратный вопросительный знак и дату «1399 год?». Люба, сама начитанная, невольно улыбнулась.
–Грюнвальдскую битву с Витовтом обсуждаете?
Его глаза оживились.
–Да нет, это позже. Речь о…
Они простояли у библиотечной стойки минут двадцать, обсуждая запутанную историю Великого Княжества Литовского. Он говорил негромко, логично, без апломба, но с глубоким знанием. И слушал ее внимательно, не перебивая. Для Любы, привыкшей, что ее мнение либо игнорируют, либо высмеивают, это было странно и… приятно.
Он оказался учителем истории в вечерней школе, бывшим военным, отслужившим в Афганистане. После армии не пошел «в начальники», а вернулся к тому, что любил — к истории. Жил один в маленькой квартирке, полной книг.
Он стал заходить в библиотеку чаще. Не навязчиво, раз в неделю-две. Спрашивал совета, что почитать. Иногда приносил ей собранные в лесу грибы в картонной коробке: «У меня одного все равно много, пропадут». Однажды, когда Анна сильно заболела, а Люба была на работе, он, узнав об этом от коллеги, принес на их порог термос с горячим бульоном и пачку лекарств: «Дочь сказала, что это лучшее от температуры».
Он ничего не требовал. Не говорил комплиментов. Не пытался прикоснуться. Он просто… был. Надежным, тихим, как большая старая сосна у дороги. Он не спрашивал о прошлом. Но как-то раз, увидев у нее на столе открытку от Нади, спросил: «Подруга детства?». И она, к собственному удивлению, рассказала ему о речке Свиль, о бревне, о страхе перед горной рекой. Он слушал, кивал, а потом сказал:
–На бревне, может, и страшно. А на хорошей лодке, если знать, куда грести, — ничего. Даже интересно.
Она посмотрела на его руки — большие, с рубцами, но очень аккуратные. Руки, которые умели держать и книгу, и, наверное, весло.
–Вы умеете грести? – спросила она, сама не зная зачем.
–Умею, – просто ответил он. – И лодку починить могу. Если что.
И в этот момент Люба почувствовала что-то странное. Не любовь. Не страсть. Ощущение, будто после долгой дороги по раскаленному асфальту она наконец-то ступила ногой на прохладную, твердую землю. На берег. Тот самый, которого так долго не видела.
Продолжение:
https://dzen.ru/a/aThqLliJ0SSKB4H1
