Начало:
Рай, который обещали родители, оказался двухкомнатной квартирой в новом, пахнущем штукатуркой и одиночеством, доме в райцентре. Свадьба была шумной, по всем правилам: крики «Горько!», переходящие в слезы напутствия матери, тяжелая рука отца на плече Аркадия : «Береги ее».
Аркадий кивал, его добродушное лицо сияло удовлетворением. Люба в белом, купленном наскоро платье, улыбалась сквозь слезы, которые гости принимали за счастье. Только Надя, приехавшая на день, сжала ее руку в последний момент так крепко, что косточки хрустнули. «Пиши, — шепнула она. — В любой момент».
Письма первое время были. Длинные, скучающие, полные незначительных подробностей: «У нас во дворе сирень зацвела», «Научилась готовить котлеты по-киевски, Аркадий хвалит». Постепенно их тон менялся. Становился короче, суше. «Все хорошо. Работаю. Он много работает».
Потом письма и вовсе прекратились.
Первые месяцы еще теплилась надежда на какую-то свою, пусть неяркую, жизнь. Люба устроилась в библиотеку — тихое, пыльное царство, которое стало ее убежищем. Аркадий, мастер на лесопилке, амбициозный и хваткий, скоро стал бригадиром. Деньги пошли в дом. Но не радость.
Он приносил их, аккуратно разложенные по стопкам, и садился за стол, вызывающе тяжело дыша.
–Считай, – командовал он. – Все до копейки. Квартплата, еда, на крупные покупки — в копилку.
Копилка была жестяной, с узкой прорезью, похожей на рот. Она стояла на самом виду, как идол. В нее уходило почти все, что оставалось. Люба, выросшая в бедности, не была расточительной. Но ей хотелось купить новую занавеску на кухню — старую выгорела на солнце. Или сходить с подругами с работы в кино. Или просто купить не дешевую колбасу «для супа», а нормальную, докторскую, чтобы сделать любимый салат Аркадия.
– Занавески? Зачем? Старые еще послужат, – отрезал он, услышав ее робкую просьбу. – Кино? Это баловство. Сидела бы дома, ужин готовила. Докторская? Да ты что, с ума сошла? На рубль дешевле, а разницы никакой!
Его голос, сначала просто твердый, со временем приобрел металлический, шипящий оттенок. Споры он не терпел. Ее мнение было для него пустым звуком, детским лепетом.
– Ты ничего в жизни не понимаешь, – говорил он, тыча пальцем в разложенные на столе счета. – Мир на деньгах держится! Сильны те, у кого они есть. Я разбогатею, ты у меня заживешь как королева, только копи. Копи!
Он мечтал о кооперативной квартире в Минске, о машине «Волга», о даче. Его глаза загорались хищным блеском, когда он говорил об этом. Люба же мечтала о тишине, о том, чтобы он не кричал, о том, чтобы можно было взять книгу и спокойно почитать, не чувствуя на себе его неодобряющий взгляд: «Опять в своих сказках копаешься? Делать нечего».
Скандалы начались с мелочей. Не так поставила кастрюлю, не так погладила рубашку, потратила лишних пять копеек на булку, которая оказалась не такой свежей.
–Руки-крюки! – гремел его голос, разносившийся по тонким стенам. Соседи за стеной сначала стучали, потом привыкли. – Ничего смыслить не можешь! Я тебя из грязи в князи вытащил, а ты…
Первый раз он ударил ее через полтора года, когда она, измученная мигренью, не приготовила вовремя ужин. Удар был несильным, больше оскорбительным — пощечина. От неожиданности и унижения у нее потемнело в глазах. Она смотрела на него, не веря, зажав ладонью горящую щеку.
–Чтобы неповадно было лениться! – бросил он и ушел хлопать дверьми.
Она просидела на кухне до утра, глядя в темное окно. Плакать не хотелось. Была пустота. Та самая, из которой она кричала «не хочу» у речки. Кричала впустую.
Потом удары повторялись. Ремень по ногам, толчок в стену, грубый швырок на кровать. Всегда — за «провинность». За потраченные без спроса деньги. За разговор с соседом-мужчиной в подъезде. За «неуважительный» взгляд. Извинений не было. Было ледяное молчание на следующий день, а потом — будто ничего и не происходило.
Она думала о разводе. Шептала это слово ночами, как молитву. Но тогда что? Вернуться в деревню к родителям, опозорив их навек? «Отдала замуж, а она не удержалась». Да и куда сбежишь от человека, который знает все твои шаги? Он контролировал ее зарплату, требовал отчет о каждой минуте.
А потом появились они. Духи, которых раньше не было. Пятна помады на воротнике, найденная фото пленка , где полуголые девицы и ее Аркадий , случайно выпавшая из кармана записка с женским почерком: «Жду в восемь. Твоя Л.»
Он даже не пытался скрывать. Скорее, демонстрировал. Бравировал. Возвращался под утро, бросал пальто на ее чисто вымытый пол и смотрел на нее вызовом: «Ну? Что скажешь?»
Что она могла сказать? Ее слова давно перестали что-либо значить. Она молчала, стирая пятна, готовя завтрак, чувствуя себя не женой, а прислугой, обязанность которой — терпеть.
Она писала Наде одно письмо. Короткое, сбивчивое. «Надь, все плохо. Он бьет. Изменяет. Я не знаю, что делать». Ответ пришел через две недели. «Любка, милая. Держись. Если совсем прижмет — приезжай ко мне. Муж говорит — место для тебя найдется». Люба перечитала эти строки сто раз, спрятала под подкладку сумочки. Они были как тайный амулет, как тонкая ниточка к другому берегу. Но поехать к Наде — значило сжечь все мосты. И признать свое поражение. А она, дочь Степана и Марии, не умела сдаваться. Она умела терпеть.
Ее спасением стала Анна. Дочка. Родившаяся хрупкой и тихой, с огромными, как у матери, глазами. Люба утонула в этой новой, всепоглощающей любви. Вся ее нежность, вся нерастраченная лава чувств излилась на этот маленький комочек жизни. Аркадий сначала хмурился: «Опять расходы». Потом, когда девочка подросла и стала похожа на него упрямым взглядом, смягчился. Разрешил тратить на нее больше. Даже баловал иногда. Для Любы Анна стала смыслом, оправданием всего этого кошмара. Она терпела ради нее. Чтобы у дочки был отец, крыша над головой, видимость семьи.
Они жили в холодном перемирии. Он — в своем мире денег, амбиций и мимолетных связей. Она — в своем, состоящем из работы, дочки и тихих вечеров у окна, когда она смотрела на улицу и представляла, что где-то там, за горизонтом, течет ее речка Свиль. И что, может быть, она еще не вся унесена течением.
Однажды, застав его за разглядыванием фотографии какой-то молодой, смеющейся девушки, она, к своему удивлению, не почувствовала ни боли, ни ревности. Только усталость. Бесконечную, костную усталость.
–Разведись со мной, – тихо сказала она. Впервые за многие годы.
Он оторвался от фотографии, посмотрел на нее с искренним изумлением.
–Ты с ума сошла? Что люди скажут? Какая тебе разница, как я живу? У тебя все есть. Сиди тут в тепле, хозяйничай. А развод… – он махнул рукой, как от назойливой мухи. – Не морочь мне голову ерундой.
И она поняла. Она была для него не женой, не любимой, не даже человеком. Она была частью интерьера его успешной жизни. Немой, удобной, непритязательной вещью. Как та жестяная копилка. Просто стояла и молча копила его представление о благополучии.
В ту ночь она не плакала. Она обняла спящую Аню, прижалась к ее теплой головке и прошептала в темноту, уже не себе, а ей, единственному свету в этом чужом доме:
–Ничего, доченька. Ничего. Вырастешь — все поймешь. И, может, будешь счастливее.
А за стеной, в гостиной, мерцал экран телевизора, и Аркадий что-то бодро обсуждал по телефону, строя планы на новый, более выгодный контракт. Их миры разделила не просто стена. Их разделила бездна.
Продолжение:
