День Ноль
Это случилось в четверг. В 14:07. Просто погас экран во время стрима. Мама с кухни крикнула, что свет вырубило. Я посмеялся: «Опять энергетики виноваты». Через час смех стал натянутым. Через три — пропал. Бабушка принесла радиоприёмник, из него лился только шипящий белый шум, на всех волнах. Этот звук я запомню навсегда. Он звучал как одиночество.
К вечеру папа вышел попытался завести машину — мертво. Не гудит, не щёлкает, ничего. Аккумулятор сняли, бензин слит.
День Четвертый
Супермаркет у дома выглядел как потрошённая туша. Стекла выбиты, пол усыпан макаронами и битым стеклом. Люди тащили всё в рюкзаках и детских колясках. Сначала дрались за сахар и гречку. Потом — за тушёнку и пачку соли. Видел, как два взрослых дядьки набросились друг на друга из-за банки растворимого кофе. Они катались по грязи, а банка лопнула, и коричневый порошок смешался с кровью. Идеальный капучино.
По ночам город больше не спал. Из дальних дворов доносились приглушённые удары по металлу (двери магазина? гаражный замок?), сдавленные крики, а однажды — дикий, победоносный вой, от которого кровь стыла в жилах. Мы перестали выглядывать в окно после девяти.
У нас в подъезде появилась «дежурка». Мужики с первого и пятого этажа. У них есть два молотка и перочинный нож. Они «охраняют порядок». Мама отдала им за это последнюю пачку печенья «Юбилейное». Она сказала: «Это инвестиция». Её глаза были пустыми.
День Седьмой
Главная валюта теперь — не еда. Еда почти кончилась. Валюта — умение.
Тётя Люда с третьего этажа, которая всё лето травила всех своими соленьями, стала царицей. Её банки с маринованными кабачками кормят весь подъезд.
Андрей, папин друг-айтишник, пялится на кучу сырых досок и банку из-под тушёнки с дырками. «По идее, должна быть тяга... – бормочет он, тыкая в конструкцию палкой. – Я же видел схему...». Он знает принцип, но его пальцы не чувствуют, как уложить щепки, чтобы между ними был воздух. Он не помнит, что спичку нужно держать горизонтально, а не вертикально, чтобы она не потухла.
День Двенадцатый
Река. Она в двух километрах. Путь к ней — дорога смерти. У моста встала банда «спортсменов» из местного фитнес-клуба. У них гантели и дубовые палки. Они пропускают к воде только «своих» или за плату. Плата — всё, что угодно. Сегодня не пустили старика с канистрой. Он сел в двадцати метрах от них и смотрел на воду пустыми глазами. Ждать, пока охрана сменится или умрёт — его новая профессия.
Мы ходим ночью, ползком по канаве. Берем мутную воду. Мама пытается её кипятить на «печке» из ведра и кирпичей. У нас три коробка спичек. Каждая — как билет в следующий день.
День Двадцатый
Самое страшное — не голод. Самое страшное — это тишина.
Нет гула холодильника. Нет гудков машин под окном. Нет фона цивилизации. Тишина настолько пустая, что в ней слышно, как скрипят свои мысли. И мысли эти — о соседях напротив..., о том, что у них, может, осталась банка тушёнки и о том, как тихо стало в их квартире..., что это может означать.
Папа сегодня сказал, глядя в никуда: «Я мог построить прогноз на квартал. А как спрогнозировать, через сколько дней сосед придёт с топором?» У него нет ответа.
День...
Я не знаю, какой день. Счёт потерял смысл.
Мы — поколение, выигравшее в технологическую лотерею. Мы могли узнать всё. Как сделать грибной соус. Как собрать двигатель. Как говорить на пяти языках. Но мы не знали ничего. Мы были богами, подключёнными к сети. А когда сеть отрубили, мы оказались просто голыми, дрожащими животными в бетонных пещерах.
Мы не умели добывать. Мы умели только потреблять. И когда потреблять стало нечего, мы начали потреблять друг друга.
Света не будет. Его уже нет в нас.