Нотариус кашлянул. Дважды.
— Значит так, Анна Викторовна... — он покрутил ручку между пальцами, словно собирался что-то накрутить на неё, — всё переходит к вам. Квартира на Молодогвардейской, автомобиль «Тойота-Камри» две тысячи девятнадцатого года выпуска, банковские счета... ну и прочие активы покойного.
Я сидела и думала — а почему, собственно, покойного? Валерий Иванович был мне дядей только формально, братом отца, которого я видела от силы раз в полгода на каких-нибудь похоронах дальних родственников. Там он обычно напивался в хлам и начинал вещать про "молодёжь нынешнюю" и "порядки советские".
Честно? Меня это бесило капитально.
— Есть вопросы? — нотариус смотрел на меня поверх очков, и я вдруг поняла, что молчу уже минуты три. Наверное, он подумал, что я в шоке от внезапного богатства.
— А почему мне? — спросила я, хотя в голове уже складывался пазл.
У дяди Валеры не было детей. Жена умерла лет десять назад от рака — тогда он окончательно спился и стал ещё более несносным на семейных сборищах. Других родственников... да их особо и не было. Папа умер пять лет назад, мама — семь. Я осталась единственной.
— Завещание составлено год назад, — пояснил нотариус. — Всё предельно ясно: "Племяннице Анне Викторовне Сомовой всё моё имущество..." ну и далее по списку.
Двадцать минут спустя я стояла у подъезда на Молодогвардейской с ключами в руке.
Лифт не работал. Конечно же! Дядя Валера жил на шестом этаже, и я, пыхтя как паровоз (спортзал — это не про меня), поднималась по ступенькам, размышляя о странности ситуации. Почему облегчение? Ведь человек умер, хоть и не самый приятный...
Но облегчение было. Настоящее, физическое — как будто с плеч сбросили рюкзак с кирпичами.
Квартира встретила меня запахом перегара, табака и чего-то ещё — тяжёлого, застоявшегося. В прихожей стояли резиновые сапоги размера пятьдесят первого (у дяди были огромные ноги), на вешалке висела выцветшая куртка-аляска. В гостиной...
Господи.
Везде бутылки. Не пустые — полные! Водка, коньяк, какой-то самогон в трёхлитровых банках. На столе, на подоконниках, в серванте. Дядя Валера, оказывается, делал стратегические запасы. На случай атомной войны или сухого закона.
На диване лежали газеты — "Советская Россия", "Завтра", какая-то жёлтая пресса с заголовками вроде "Инопланетяне среди нас". Я взяла одну — датирована прошлым месяцем. Значит, читал до последнего.
А потом увидела записку.
Лежала на кухонном столе, придавленная граненым стаканом (естественно). Корявым почерком: "Анечка, если читаешь это — значит, я уже того. Не горюй особо, я и сам понимал, что жить надоело. Продай всё это барахло и купи себе что-нибудь хорошее. Или отдай нуждающимся — как решишь. Одно только прошу: не поминай лихом старого дурака."
И подпись: "Дядя Валера".
Вот тут-то меня и накрыло.
Не горем — это было бы странно. А пониманием того, что этот человек мучился годами. Что пил не от хорошей жизни, а потому что иначе не мог. Что злость его была от бессилия, от одиночества, от того, что мир изменился и стал чужим.
И ещё — что он помнил моё имя. Анечка, а не "племянница" или "дочь Андрея".
Я открыла окна настежь — квартиру надо было проветрить. Села в кресло (кожаное, между прочим, дорогое когда-то) и достала телефон. Нужно было звонить в службу уборки, риэлторам, оценщикам... Дел — на месяц вперёд.
Но сначала я просто посидела в тишине.
А знаете, что самое странное? Впервые за много лет я почувствовала благодарность к дяде Валере. Не за квартиру и машину — хотя они, честно говоря, были очень кстати. А за то, что он наконец-то перестал мучиться. За то, что больше не будет сидеть на поминках с красными глазами и рассказывать, как раньше "всё было правильно". За то, что освободился от своей боли.
И освободил от неё нас всех.
Машина оказалась в отличном состоянии — дядя почти не ездил последние годы. Сидел дома, читал свои газеты, пил и смотрел телевизор. Тачка просто стояла во дворе под тентом, как музейный экспонат.
Документы лежали в бардачке — аккуратно сложенные, в файлике. Даже страховка была продлена на полгода вперёд. Видимо, он действительно всё планировал заранее.
Через две недели я переехала в его квартиру. Свою сдала — лишние деньги никогда не помешают. Бутылки вынесла на помойку (соседи смотрели с пониманием), мебель частично поменяла, стены перекрасила. Из вещей дяди Валеры оставила только одно — фотографию на комоде.
На ней он ещё молодой, лет тридцати, обнимает красивую женщину — тётю Лиду. Оба смеются, счастливые. Это было до болезни, до смерти жены, до того, как жизнь превратилась в серый кошмар.
Иногда я смотрю на эту фотографию и думаю: какой он был человек на самом деле? Под слоем горечи и алкоголя? Может быть, добрый и весёлый...
А ещё я думаю про облегчение. Это нормально — чувствовать облегчение, когда умирает человек, который мучался? Когда его боль наконец-то закончилась?
Наверное, нормально.
Дядя Валера оставил мне квартиру, машину и понимание того, что смерть иногда действительно избавление. Не для нас, живых — для того, кто уходит. И что в этом нет ничего страшного или неправильного.
Просто жизнь такая штука — непредсказуемая и порой жестокая.
Вчера нашла в его письменном столе ещё одну записку. В самом дальнем ящике, под старыми документами. "Анечка, ты хорошая девочка. Прости старого козла за всё."
И знаете что? Я его простила.
Окончательно и бесповоротно.
Сейчас сижу в его кресле (теперь моём), пью чай из его чашки (с надписью "Лучший рыбак"), смотрю в окно на двор, где дети играют в футбол. Жизнь продолжается. Просто продолжается — без пафоса и громких слов.
А облегчение... оно никуда не делось. Просто стало тише, мягче. Превратилось в благодарность — к дяде Валере за его последний подарок. За то, что он показал мне: иногда уход — это тоже форма любви.
К себе и к тем, кто остаётся.