Есть люди, которые уходят, сжигая мосты. А есть Тимур. Он уходил, оставляя дверь приоткрытой, чтобы сквозняк продолжал выдувать из нашего дома тепло. В тот вечер он возник из метели не как гость, а как симптом хронической болезни, которую мы так и не долечили.
ЧАСТЬ 1. НОЧЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ
Тимур возник на пороге не как гость, а как стихийное бедствие. От него пахло мокрой шерстью, перегаром и тем особым, кислым запахом электрички, который въедается в одежду неудачников. За спиной, в подъездном пролете, гудела метель, швыряя в открытую дверь горсти ледяной крупы.
Он стоял, привалившись к косяку, серый, с дрожащими руками. Костяшки пальцев были сбиты, кровь уже подсохла темными корками.
— Славик... — выдохнул он, даже не пытаясь сфокусировать взгляд. — Где он? Мне нужно... видеть.
Яра не посторонилась. Она держала дверь рукой, чувствуя, как холод ползет по ногам, но внутрь его пускать не спешила.
— Ночь на дворе, Тимур. Он спит. На себя посмотри.
— Посмотрел, — он криво усмехнулся и провел ладонью по лицу, размазывая талый снег. — Поэтому и пришел. Больше некуда.
Он шагнул вперед, отодвигая ее плечом. Не агрессивно — просто с тяжелой инерцией падающего шкафа. Яра отступила. Злость — привычная, металлическая, лежащая на дне желудка уже три года — шевельнулась, но тут же угасла. Осталась только брезгливость.
На кухне он пил воду прямо из-под крана, жадно, захлебываясь, потом осел на табурет.
— Ева сказала «всё», — сообщил он столу. — Сказала, что устала. Хочет тишины. А я, видите ли, шум. Генерирую помехи.
Яра молча поставила чайник. Она помнила этот текст. Слово в слово. Только три года назад «шумом» была она и дети, а «тишиной» — Ева. Круг замкнулся, щелкнув капканом.
Тимур вырубился прямо за столом, уронив голову на сгиб локтя. Яра подсунула ему подушку-думку, стянула грязные ботинки, стараясь не касаться носков. Опять как санитарка в полевом госпитале.
Утром иллюзия покоя лопнула. Славик, заспанный, в одних трусах, вышел на кухню за водой и замер.
Отец спал, пуская слюну на клеенку.
— Опять? — голос сына сломался на высокой ноте. — Он что, жить здесь собрался?
Тимур дернулся, проснулся, заморгал мутными глазами.
— Нет… я только…
— Только когда тебе хреново, да? — Славик сжал кулаки. — А когда нормально — нас нет?
В дверях возникла Марта. Она не сказала ни слова, просто натянулась струной. Тонкая, настороженная, как зверек, чующий запах гари.
— Мам, — тихо попросила она, не глядя на отца. — Можно мы уйдем сейчас? В школу. Пораньше.
Яра кивнула. Дети собрались за три минуты — с пугающей армейской скоростью людей, привыкших к эвакуации.
Когда дверь за ними захлопнулась, Тимур поднял на Яру взгляд побитой собаки.
— Помоги мне. У меня все рушится.
— Оно рушилось всегда, Тим. Просто теперь пыль осела, и ты это увидел.
— Это жестоко.
— Это бухгалтерия. Сухие цифры твоей жизни.
История их распада была банальной, как панельная пятиэтажка. Две семьи на одной лестничной клетке. Дружба, походы, шашлыки. А потом Яра увидела, как Ева выходит из подъезда Тимура в шесть утра, поправляя пальто дрожащими пальцами.
Дальше — эффект домино. Фёдор, муж Евы, ушел молча и сразу. Тимур уходил долго, выматывая душу «честными разговорами».
С тех пор они жили как аварийная конструкция. Славик превратил обиду в броню, Марта ушла в себя, Яра работала на износ, чтобы не думать.
Появление Ильи в этой схеме выглядело чужеродным элементом. Спокойный, немногословный начальник отдела, он был похож на хороший инструмент: надежный, не требующий лишнего внимания. Он не лез в душу, не требовал «открыть чакры». Просто однажды заметил, что Яра пьет пятую чашку кофе, и молча положил ей на стол заявление на отгул, уже им подписанное.
Рядом с ним воздух становился разреженным, пригодным для дыхания.
Но проблемы пришли не с работы.
В тот же день позвонила классная руководительница Марты.
— Ярослава Андреевна, зайдите. У Марты странные сочинения.
В кабинете пахло мелом и старой бумагой. Учительница протянула тетрадь.
— Читайте. Все от второго лица. «Ты ушел», «Ты предал», «Ты забыл». Она не пишет о сюжете книги. Она пишет письмо. Одно и то же, разным адресатам. Она не верит взрослым. Она ждет удара.
Яра смотрела на ровный почерк дочери и чувствовала, как к горлу подступает ком. Это был ее, Ярин, страх, перелитый в детскую кровь.
А через неделю Славик подрался. Жестко, до крови. Разбил нос парню из параллели за какую-то фразу о матери.
Дома, прикладывая лед к разбитой губе сына, Яра услышала:
— Вы все меня боитесь. Думаете, я псих, как отец. Так и скажите. Сдайте меня ему, вам же проще будет.
В его глазах стояли слезы злости. И страх. Дикий, первобытный страх, что мир снова перевернется.
Вечером, когда они шли из магазина, Марта вдруг дернула Яру за рукав.
— Мам… он будет приходить?
— Да.
— А ты… примешь его обратно?
— Нет.
— Почему?
Яра остановилась. Посмотрела на дочь сверху вниз.
— Потому что я больше не жду. Я выбираю.
Марта впервые за год улыбнулась. Не глазами, а одними уголками губ. Но это была настоящая улыбка, а не гримаса вежливости.
ЧАСТЬ 2. ТРЕЩИНЫ В ФУНДАМЕНТЕ
Зима вгрызалась в город медленно. Дни становились короче, тени — длиннее, а терпение Яры истончалось, как старая ткань.
В школе Марта превратилась в невидимку. Учителя хвалили её за прилежание, но Яра видела: дочь строит вокруг себя стеклянный купол. Она отвечала на уроках механически, словно транслировала запись из безопасного бункера. Это пугало больше, чем подростковый бунт.
Славик, наоборот, искрил. Любое слово — как спичка в бензобак. Директор вызвала Яру снова: «Ваш сын как оголенный провод. Тронь — убьет».
Яра кивала, подписывала какие-то бумаги, а в голове билось: «Мы не справились. Мы взрослые, но мы провалили экзамен».
— Вам нужна терапия, — сказал школьный психолог, усталый мужчина с мятым галстуком. — Не детям. Вам. Дети — это просто симптомы. Термометр не лечат, Яра. Лечат больного.
— Мы не больны, — огрызнулась она. — Мы просто устали.
— «Устали» — это когда хочется спать. А вам хочется исчезнуть.
Эта фраза пробила её защиту. Яра вышла на крыльцо школы и поняла, что не может вдохнуть. Паническая атака накрыла мягкой ватной подушкой.
Телефон в кармане вибрировал. Илья.
— Ты где? — голос спокойный, без лишних эмоций.
— У школы.
— Дышишь тяжело. Плачешь?
— Нет.
— Стой там. Я рядом, буду через пять минут.
— Не надо, я сама…
— Яра. Стой. Там.
Он приехал, посадил её в теплую машину, молча протянул стаканчик с кофе. Не спрашивал, не лез с советами. Просто сидел рядом, пока ее дрожь не унялась. В этот момент она впервые подумала: «На него можно опереться. Он выдержит вес».
Тимур тем временем начал осаду. Он приходил не каждый день, но регулярно, как хроническая болезнь. То с рассеченной бровью, то пьяный, то пугающе трезвый и жалкий.
Однажды он сидел в прихожей на полу, обхватив голову руками.
— Я никто без нее. И без вас никто. Пустота.
— Тогда заполни её чем-то, кроме водки и жалости к себе, — жестко сказала Яра.
— Ты стала злой. Чужой.
— Я стала неудобной, Тимур.
Он ушел, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Но Яра знала: он вернется. Паразиту нужен носитель.
А потом появилась Ева.
Яра встретила её у подъезда. Та самая роковая женщина, разбившая две семьи, теперь выглядела как мокрая курица. Изможденная, с дешевым чемоданом на колесиках.
— Мы расстались, — сказала Ева вместо приветствия. — Окончательно. Яра… мне страшно одной.
— И что ты хочешь?
— Вернуть все как было. Нормальную жизнь. Тимура. Хоть кого-то.
Яра смотрела на нее и не чувствовала ни злорадства, ни гнева. Только усталость. Перед ней стояла не соперница, а руина.
— Вернуть можно то, что стояло прочно, Ева. Ваше — висело на соплях. Учись жить одна.
Ева заплакала — тихо, унизительно. Но Яра прошла мимо. Ее лимит сочувствия был исчерпан.
Кольцо сжималось. Славик срывался дома, Марта молчала, Тимур и Ева кружили вокруг их семьи как стервятники, надеясь урвать кусок прежнего тепла.
Приближался Новый год. Илья предложил отвезти детей на благотворительный вечер — собирать подарки для детдома. Яра сомневалась, но согласилась.
Там, среди коробок и мишуры, произошло чудо.
Илья неуклюже пытался замотать скотчем огромную коробку. Славик, наблюдавший за ним исподлобья, не выдержал:
— Дай сюда. Ты криво держишь.
Он отобрал скотч, ловко заклеил стык.
— Научи, — просто сказал Илья. Не «молодец», не «спасибо», а «научи». Признал компетенцию.
Славик замер. Потом кивнул. Лед тронулся.
ЧАСТЬ 3. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА
Морозы ударили в середине декабря. Город остекленел. Люди передвигались перебежками, пряча лица в шарфы.
В один из таких вечеров в дверь позвонили. На пороге стоял Славик — без куртки, бледный до синевы.
— Мама… там папа. Он… он не встает.
— Где?
— В коридоре у Евы. Я ходил к нему… сказал, что ненавижу его. А он упал.
Они бежали через двор без верхней одежды. Дверь квартиры Евы была распахнута. Внутри пахло валокордином и страхом. Тимур лежал на полу в коридоре, неестественно вывернув шею. Ева истерично трясла его за плечи, врачи скорой уже разворачивали оранжевый чемоданчик.
— Передозировка? — коротко спросил врач.
— Сердце… или нервы… я не знаю! — визжала Ева. — Я просто сказала, что ухожу!
Когда носилки выносили, Славик вжался в стену.
— Это я виноват, — прошептал он одними губами. — Я ему сказал…
Яра схватила сына за плечи, развернула к себе.
— Смотри на меня! Это не ты. Это его выбор. Он взрослый мужик, который не справился. Ты тут ни при чем. Слышишь?
Мальчик кивнул, но его трясло крупной дрожью.
Позже, когда детей уложили (Славика пришлось поить успокоительным), позвонил Илья.
— Я знаю, что случилось. Я у твоего подъезда.
— Зачем?
— Просто так. Чтобы ты знала, что за стеной есть кто-то живой. Я не поднимусь. Спи.
Яра подошла к окну. Внизу, в свете фонаря, стояла знакомая машина с работающим двигателем. От выхлопной трубы шел белый пар. Она прижалась лбом к холодному стеклу.
— Не будь идеальным, Илья. Это бесит.
— Я не идеальный. Я просто упрямый. И у меня есть термос с чаем.
Она не спустилась. Но впервые за ночь смогла закрыть глаза и уснуть.
Тимура откачали. Он лежал в кардиологии, бледный и тихий. Ева звонила Яре каждый день:
— Он спрашивает о тебе. Не обо мне. Яра, он хочет к вам.
— Не придумывай.
— Я серьезно. Он цепляется за прошлое, потому что настоящего у него нет. И я… я тоже хочу к вам. Хотя бы с краю.
— Ева, у нас не ковчег. Мест нет.
— Я все равно верну Славика, — голос Евы вдруг стал жестким, звенящим. — Я докажу, что я мать. Если Тимур овощ, то я — нет.
В этом тоне было что-то, от чего у Яры похолодело внутри.
Через три дня Славик исчез.
Просто не вернулся из школы. Телефон выключен. Друзья не видели.
Ева билась в истерике, обвиняя всех вокруг. Тимур (еще в больнице) обрывал телефон.
Яра позвонила Илье.
— Приезжай. Мне страшно.
Он был через десять минут. Спокойный, собранный, как скала.
— Без паники. Где он любил гулять, когда был маленьким?
— На старой стройке. И в парке у пруда.
— Едем.
Они нашли его в парке. Славик сидел на ледяной скамейке, сжавшись в комок, и кидал куски льда в замерзший пруд.
Илья жестом остановил Яру.
— Дай я.
Он подошел к мальчику, сел рядом. Не пытаясь обнять, просто сел.
— Холодно тут у тебя.
— Идите нафиг, — буркнул Славик.
— Справедливо. Но у матери сейчас сердце остановится. Ты этого хочешь? Или хочешь наказать отца?
Славик шмыгнул носом.
— Я не хочу домой. Там все смотрят на меня как на бомбу. Ждут, когда рванет.
— Мы не ждем взрыва, — сказал Илья. — Мы боимся осколков. Потому что любим тебя, дурака.
Славик поднял голову.
— Ты-то тут при чем? Ты чужой.
— Чужой. Но мне не все равно. Пошли в машину, там печка. И бургеры.
В машине Славик уснул. Яра смотрела на профиль Ильи в полумраке салона.
— Спасибо.
— Не за что. Пацану просто нужна была мужская «прошивка».
В ту ночь Славик впервые сам попросил оставить дверь в его комнату открытой.
ЧАСТЬ 4. ПОСЛЕДНИЙ АКТ
Тимур выписался перед самым Новым годом. В его глазах появилась фанатичная решимость. Он больше не ныл. Он стал действовать.
— Я возвращаюсь, — заявил он Яре по телефону. — Я все осознал. Я был идиотом. Но я все исправлю.
— Тимур, поезд ушел. Рельсы разобрали.
— Я проложу новые.
Ева тоже активизировалась. Она караулила Славика у школы, пыталась дарить дорогие подарки, которые он демонстративно оставлял на лавке. Напряжение росло, как гул в проводах перед грозой.
31 декабря началось с тревожной тишины. Снег валил стеной, засыпая город.
Илья пришел к шести вечера, принес пакеты с едой и смешной свитер с оленями. Он чистил мандарины, шутил с Мартой, помогал Славику настроить гирлянду. В доме впервые за долгое время пахло праздником, а не корвалолом.
В восемь вечера в дверь постучали.
Не позвонили — именно постучали. Тяжело, властно.
Яра пошла открывать, чувствуя, как немеют пальцы.
На пороге стоял Дед Мороз.
Дешевый, бархатный халат был велик, ватная борода сбилась набок. Из-под красной шапки смотрели воспаленные, безумные глаза Тимура. Он был трезв, и от этого становилось еще страшнее.
— С наступающим! — гаркнул он с фальшивой бодростью. — А вот и папа… то есть Дедушка!
Славик и Марта вышли в коридор. Илья остался в проеме кухни, скрестив руки на груди.
— Пап… ты чего? — тихо спросил Славик. Ему было стыдно. Жгуче, невыносимо стыдно за этот маскарад.
Тимур шагнул в квартиру, волоча за собой мешок.
— Я пришел к вам! Навсегда! Я понял, дети, что семья — это главное. Мама простит. Мы все начнем с начала. Вот, смотрите…
Он начал судорожно вытряхивать из мешка подарки: какие-то коробки, сладости, плюшевого медведя для Марты (которой было уже тринадцать).
— Тимур, прекрати, — голос Яры был ледяным. — Ты пугаешь детей.
— Я радую! Я отец! — он сорвал бороду, открывая потное, искаженное лицо. — А этот… — он ткнул пальцем в Илью. — Этот пусть катится. Это мое место!
Илья спокойно шагнул вперед.
— Твое место никто не занимал, Тимур. Оно пустое. Потому что ты его бросил.
— Заткнись! — Тимур рванулся к нему, замахнулся.
Славик вдруг встал между ними. Маленький, щуплый, дрожащий от напряжения.
— Уходи, — сказал он отцу.
— Сынок…
— Уходи! Не позорься. Пожалуйста.
Марта подошла к брату и взяла его за руку. Они стояли стеной. Маленькой, хрупкой, но непреодолимой стеной.
Тимур замер. Он переводил взгляд с детей на Яру, с Яры на спокойного Илью. Весь его пафос, вся наигранная энергия сдулись, как проколотый шарик. Он вдруг обмяк, ссутулился, став сразу меньше ростом.
В нелепом красном халате он выглядел не злодеем, а клоуном, у которого закончилось представление.
— Я же хотел как лучше… — пробормотал он. — Домой хотел.
— У тебя нет здесь дома, — сказала Яра. Не зло, а с грустью. — Иди, Тим. Иди лечись. Строй свое. А наше не ломай.
Он постоял еще секунду, шмыгнул носом и вышел. Молча. Даже дверь не закрыл.
Илья подошел и мягко защелкнул замок. Два оборота. Точка.
ЧАСТЬ 5. ТИШИНА
В квартире повисла тишина. Тяжелая, ватная.
Славик осел на пуфик в прихожей, закрыв лицо руками. Марта гладила его по голове, как маленького.
Яра чувствовала, что у нее нет сил даже на то, чтобы вдохнуть.
Илья подошел к ней.
— Ты как?
— Я все разрушила. Праздник, настроение…
— Ты ничего не разрушила. Ты вынесла мусор. Это грязная работа, но необходимая.
Он увел детей в комнату, включил какой-то глупый фильм, налил всем чаю.
Через час Славик уже спал, привалившись к плечу сестры.
Яра и Илья сидели на кухне. Гирлянда на окне мигала: синий-красный-зеленый.
— Я боюсь, — призналась Яра, глядя в кружку. — Боюсь, что ты тоже уйдешь. Или сломаешься. Или окажешься таким же, только в другой обертке.
Илья взял ее за руку. Его ладонь была теплой и сухой.
— Бойся. Это нормально. Я тоже боюсь. Боюсь не соответствовать, боюсь облажаться с твоим сыном. Мы живые люди, Яра. Гарантий нет. Есть только попытка.
— И сколько будет длиться эта попытка?
— Пока мы оба хотим пробовать.
Он не обещал вечной любви. Не клялся на крови. Он просто сидел рядом, ел мандарин и был настоящим. Не функцией, не спасателем, а мужчиной, который видел ее слабость и не сбежал.
За окном падал снег. Он укрывал город, скрывая под белым слоем грязь, лед и разбитые надежды.
Яра посмотрела на мигающие огоньки и поняла: внутри нее больше ничего не звенит. Ни стекло, ни сталь.
Там просто тихо.
И этой тишины было достаточно, чтобы жить дальше.
