Дни, проведенные в подвале, сливались воедино. Довольно скоро Лиля перестала осознавать, когда приходит день, а когда наступает черед ночи.
Часов у нее не было, но Лиля понимала, что уже миновал не один день, и что родные не могли не встревожиться, и не начать искать ее. И сейчас она боялась уже не за себя, а за мать. Лиля знала, какое у той слабое здоровье. Если мать решит, что она безвозвратно поте ряла дочь, если будет думать, что с Лилей случилось что–то страшное – она этого не пере живет.
И подать о себе весточку «наверх» девушка не могла никак.
Потом была ночь, самая тяжелая за то время, что Лиля провела в заточении. Девушку захлестнуло отча яние, она уже сама считала свое положение безнадежным и рада была бы уме реть, лишь бы все закончилось.
О том, что сейчас ночь, Лиля узнала из разговора двух «черных», проходивших мимо ее кам еры. А еще они говорили о том, что почти уже контролируют город, и что сбежать никому не удастся.
Бесконечно тянулось время. Лиля не знала – позовут ее на другой день рисовать – или нет, и задумывалась о том, что сделают с ней, когда портрет будет готов. Наверное, просто не выпустят отсюда, она останется в этих стенах до тех пор, пока жива.
Горло Лили сдавило, на глазах показались слезы.
И тогда она увидела Митю. Молодой человек стоял у входа, опершись на стену, скрестив на груди руки и глубоко задумавшись. Лиля осознавала, что Митя – не настоящий, фигура его была полупрозрачной, так в фильме изображают призраков.
Несомненно, она заболела – у нее галлю цинации, бр ед, Лиля положила ладонь себе на лоб. Как ни странно – рука была теплой, а лоб – холодным, почти ледяным.
Значит, жара у нее нет….
Вся поза Мити говорила о том, что он стоит как часовой на посту, стережет ее покой. Заметив, что она смотрит на него, молодой человек кивнул ей с легкой улыбкой – мол, я помогу.
Больше всего на свете Лиле хотелось бы прижаться сейчас к нему, уткнуться в грудь, вдохнуть родной запах. Но откуда–то знала она, что Митя принадлежит к иному миру, и касаться его нельзя, иначе он исчезнет.
Лиля закрыла глаза – вроде бы только на мгновение и – незаметно для себя – спокойно и крепко уснула.
На другой день ее привели в башню. Часов тут не было, и через витражи на окнах не увидишь, что там – снаружи, Лиля могла ориентироваться только на лучи солнца, которые проникали через одно из окон и постепенно переходили в другое. Через «три окна» сеанс обычно заканчивался.
Николай не стеснялся юной художницы, относя ее, видимо, к «обслуге», при которой привык ходить в халате, лежать развалившись на диване и молчать, забыв о присутствии посторонних. Увидев Лилю в дверях, он вспомнил, что пришла пора позировать. Неторопливо сбросил халат, надел костюм, на котором они решили остановиться – бархатный, черный, в обычном виде его бы приняли за маскарадный, не пойми какого века…
После этого Николай принял позу, которую надлежало, и кивнул Лиле – мол, можно начинать. При этом он продолжал думать о чем–то своем. И это полностью поглощало его мысли.
Лиля закусила губу. Она не только не считала себя большим художником, порой она вообще сомневалась в наличии у себя таланта (что вообще свойственно людям одаренным). Что сделают с ней эти страшные люди, если останутся недовольны портретом?
И тут за спиною Николая возник Митя. Какое–то легкое колебание прошло в воздухе, такое бывает над костром. Воздух остается прозрачным, но контуры предметов чуть искажаются, плывут…
Лиля взглянула на Николая и обмерла. Не было уже перед ней известного артиста, чье лицо узнал бы каждый. На тахте устроилось порождение ночного кошмара – чудовище с густою косматою шерстью, с мордою, которая могла привидеться Данте, когда тот взялся за свой «Ад». От ужаса Лиля не чувствовала руки, которой держала кисть. Она не могла бы даже бежать. Но Митя кивнул – и девушка поняла его. Нельзя подавать виду, надо говорить с тем существом, что перед нею, как будто бы ничего не произошло.
Лиля не помнила, как она снова начала рисовать, и не вполне понимала, что она рисует.
– Меня больше нет, – вдруг сказал Николай.
Это был совсем не тот голос, который Лиля слышала раньше – самоуверенный, надменный, повелевающий. Нет, теперь с ней говорил человек страдающий, уставший от долгой боли. Настоящий Громов.
– Я потерял контроль над собственной душой. Всё началось с малого. Да, мне нужно было сыграть в очередном фильме роль одер жимого. Хотя зрителям хватило бы немногого – например, истерики, я старался понять, что мог чувствовать человек, в которого «вселился де мон». Я ездил в монастыри на «отчитки», посещал псих иатрические клиники, что–то снимал, делал заметки…Дома старался копировать поведение тех, кого можно было назвать «страшными безум цами».
Роль была уже почти готова, и режиссер – очень доволен мной, он говорил, что фильм будет иметь большой успех. И тут в моей жизни появился, – по голову чувствовалось, что Николай усмехнулся, – Тот самый доктор.
Лиля слушала, а сама рисовала, рисовала… Быстрыми мазками она старалась запечатлеть на холсте то самое чудовище, которое видела перед собой. Ей уже и смотреть на него было не нужно – облик запечатлелся в памяти так ясно, что она могла бы закрыть глаза – и увидеть его, вплоть до каждой шерстинки, вплоть до блеска красных глаз.
У нее крепло чувство, что в то время, когда де мон переселяется в портрет, он покидает душу Николая.
– Тот самый доктор…У меня, знаете ли, сильные боли в спине, я страдаю ими уже много лет. Последствия старой травмы, когда я по глупости своей отказался от дублера и решил прыгать со скалы в море сам. Я ведь прекрасно плаваю… Короче, я чудом тогда остался жив – ударился спиной о какой–то подводный камень, и некоторое время врачи думали даже, что я больше не смогу ходить.
Однако деньги и медицина творят чудеса. Как видите, я вполне вернулся в прежнюю форму, вот только время от времени меня накрывает такая боль, что таблетки и уколы с ней почти не справляются.
И в тот день, когда я отлеживался в гостиничном номере, и меня уже мутило от обезболов – и появился Александр Тихонович. Вы его видели – с виду совершенно безобидный, уютный как котик. Он представился местным врачом, и диплом, и рекомендации – все у него имелось. Впрочем, тогда меня это мало интересовало. Гораздо важнее было то, что Морозов дал мне лекарство, и боль как рукой сняло.
Увидев, что мне полегчало, Морозов стал рассказывать мне о себе. Он слышал, что я играю одержимого, хотя в душе не верю, что такое состояние возможно. Так вот, он объехал весь свет, и убежден, что всё гораздо серьезнее, чем мне кажется. Он общался со священниками и с шаманами, с духами и даже божествами… И да, он не шутит. Потусторонние силы действительно могут завладеть человеческой душой.
И доктор тут же предложил мне убедиться в справедливости его слов. Он может провести обряд – у него есть старинная книга – и после этого я на себе почувствую, что значит «быть одержимым».
– И тогда финальные сцены вы сыграете так, что и «Оскара» за такое перевоплощение будет мало, дорогой мой – повторял он.
Я сам не понимаю, почему согласился. Может быть, потому что напился в хлам – так радовался избавлению от стра даний. Я почти не помню того, что делал потом доктор.
Кажется, я лежал на каком–то столе, словно по койный. Горели свечи, и доктор что–то читал и читал. Я быстро перестал вслушиваться в смысл. Это были старинные, непонятные мне слова. Но я ясно ощутил, как то, что составляло мою сущность, мою личность, съеживается – и занимает какое–то крохотное место в душе, а всё остальное поглощает темная сила.
Теперь она срослась со мной, я делаю всё в угоду ей – и не могу освободиться. Хотя доктор и обещает мне это. Он говорит, что надо превратить место, где я живу – в а д на земле. Ни один человек не должен здесь быть счастлив. Когда здесь каждая семья испытает го ре, от чаяние, страх, будет про клинать небеса…. Об этом позаботятся «стаи». Когда уже не будет разницы между этим светом и тем, и там и здесь воцарится зло, тогда дорога будет открыта, и темная сила покинет меня, чтобы вернуться в пре исподнюю. А доктор «запечатает ход» еще одним заклинанием, чтобы она не могла вернуться обратно.
Не знаю, правда это или нет, – голос Николая совсем стих, – Но у меня нет иного выхода, я ги бну…
Лиля оторвала взгляд от холста. Морок рассеялся. Перед ней лежал на тахте темноволосый человек в бархатном костюме. И он же был на холсте. Ничего не осталось от Зверя, которого она только что рисовала.
– Вы можете сказать мне одно…только одно…, – Лиля цеплялась за надежду узнать хоть немного больше.
Громов величественно кивнул.
– Если темная сила уйдет, что будет с теми, кто вошел в стаи?
Николай помедлил немного:
– Этого я не знаю. Но на сегодня довольно.
Лилю отвели вниз, а через несколько часов в ту же подземную камеру привели маленькую Агату.
Продолжение следует