— Это мой дом, Ника. И пока ты здесь живешь — мои правила, — отец говорил ровным голосом, будто обсуждал условия очередной сделки. Сидел за массивным письменным столом, не поднимая глаз от бумаг.
Вероника стояла посреди кабинета и чувствовала, как внутри что-то рвется. Еще вчера она вернулась из Турции, загорелая, счастливая, строила планы на будущее. А сегодня отец вызвал ее к себе и спокойно, деловито сообщил: через три месяца свадьба. Жених — Геннадий Петрович, сорок три года, деловой партнер, трижды разведен.
— Как же твои красивые речи про свободу выбора, самостоятельность, право на собственную жизнь? — голос сорвался на крик. — Восемнадцать лет ты мне это внушал! Или все это было враньем?
Олег Викторович наконец поднял глаза. Взгляд был чужим, усталым, жестким.
— Ты могла выбирать, пока это не влияло на реальную жизнь. Сейчас речь о выживании семьи, бизнеса. Ты взрослая, пора понять: иногда приходится жертвовать личными желаниями.
— Семьи? — Ника почувствовала, как подступают слезы, но сдержалась. — Какой семьи, пап? Ты собираешься продать меня, как товар! Геннадию шестьдесят скоро стукнет, когда мне тридцать будет!
— Сорок три, не преувеличивай. Обеспеченный, серьезный мужчина. С ним у тебя будет все: квартира в центре, машина, стабильность. Многие девушки мечтают о таком раскладе.
— Я не многие! — руки сжались в кулаки. — Я твоя дочь, или ты забыл?
Отец откинулся на спинку кресла, провел ладонью по лицу. На мгновение показалось, что в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но это быстро исчезло.
— Послушай, Вероника. У меня серьезные проблемы с бизнесом. Если я не закрою долги до конца года, мы потеряем все. Вообще все. Этот дом, машины, счета. Геннадий готов помочь, но ему нужны гарантии. Ты понимаешь?
— Гарантии? — Ника медленно отступила к двери. — Я для тебя гарантия теперь? Разменная монета?
— Не драматизируй. Это выгодный брак. Ты привыкнешь, со временем даже полюбишь. Твоя мать тоже сначала...
— Не смей! — крик вырвался сам собой. — Не смей говорить про маму! Она любила тебя, а ты... ты просто ее использовал, да? Как меня сейчас хочешь использовать?
Отец поднялся из-за стола. Высокий, седеющий, в дорогом костюме. Когда-то Ника гордилась им. Сейчас видела перед собой незнакомца.
— Выбор за тобой, — проговорил он холодно. — Свадьба или чемодан. На раздумья три дня.
Через два часа Ника стояла у порога родного дома с чемоданом в руках. В сумке лежали документы, банковская карта с остатком в семь тысяч, украшения, телефон и планшет. Когда-то этот особняк казался крепостью, надежным убежищем. Теперь стены давили, душили, отталкивали.
В электричке, трясясь на жестком сиденье, Ника пыталась выстроить план. Бабушка примет, точно примет. Людмила Федоровна всегда говорила: "Ты моя кровиночка, приезжай в любой момент". После маминой смерти даже предлагала забрать Нику к себе, в деревню. Отец тогда отказался, сказал, что справится сам. Справился. До продажи дочери.
Деревня встретила тишиной и запахом скошенной травы. Дом бабушки стоял в конце улицы, деревянный, покосившийся, но крепкий. Калитка скрипнула, и на крыльце появилась тетка Марина, мамина сестра.
— Ника? Ты чего среди недели? — в голосе не было радости, только настороженность.
— Можно зайду? Объясню.
В сенях пахло капустой и свежим хлебом. Бабушка вышла из кухни, вытирая руки о передник. Морщинистое лицо, усталые глаза, привычная теплая улыбка.
— Бабуль, я... мне нужна помощь, — Ника поставила чемодан, сглотнула ком в горле. — Папа хочет выдать меня замуж за своего партнера. Мужику сорок три года, у него трое детей от прошлых браков. Я отказалась, и он выставил меня из дома.
Молчание. Бабушка переглянулась с Мариной. Та сложила руки на груди.
— То есть Олег денег давать не будет? На твое содержание? — уточнила Людмила Федоровна, и голос ее звучал как-то странно. Отстраненно.
— При чем тут деньги? — Ника не поняла. — Я работать буду, помогать по хозяйству. Просто дайте мне переждать здесь, пока не встану на ноги. Я быстро, обещаю.
Марина фыркнула.
— Ты бы не придуривалась, Вероника, и делала, что отец велит. Он тебе добра желает, как ни крути. Обеспеченного мужика нашел, с деньгами. Многие бы на твоем месте радовались.
— Радовались? — Ника почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Тет, о чем ты вообще?
— О том, что у нас тут места нет, и денег лишних тоже. У меня Светка растет, ей на учебу откладывать надо. А ты привыкнешь жить нахлебницей, расслабишься, еще и ей дурной пример подашь. Нет уж, извини.
Бабушка молчала. Просто стояла и смотрела мимо, не в глаза. Это молчание было страшнее любых слов.
— Баб, ну скажи же что-то! — Ника шагнула вперед, протянула руки. — Ты же сама предлагала когда-то забрать меня! После маминых похорон говорила, что я всегда могу к тебе приехать!
— Тогда Олег алименты платил бы, — Людмила Федоровна наконец подняла глаза. — А сейчас... Сейчас ты взрослая. Сама разбирайся с отцом. Может, и правда лучше послушаться? Не такая уж страшная судьба — за богатого выйти.
Что-то щелкнуло внутри. Не больно даже. Просто пусто стало. Ника взяла чемодан, развернулась и вышла. Не хлопнула дверью, не крикнула ничего. Просто ушла.
Улица была залита вечерним солнцем. До автобуса оставалось полтора часа. Чемодан тянул руку, но идти было некуда. Ника добрела до остановки, рухнула на облезлую лавку и уставилась в пыльную дорогу.
Хотелось плакать, но слезы не шли. Хотелось злиться, но злость тоже куда-то испарилась. Оставалось только глухое недоумение: как так? Как люди, которые клялись в любви, за секунду превращаются в чужих?
— Ник, стой!
Света бежала по дороге, босая, в старых джинсах и застиранной футболке. Двоюродная сестра, ровесница, когда-то лучшая подруга в детстве.
— Чего ты? — Ника даже не попыталась изобразить радость.
— Слышала все, — Света плюхнулась рядом, тяжело дыша. — Мать орала, бабка причитала. Я в сарае была, думала, может, вломлюсь, за тебя заступлюсь. Но поняла — без толку. Этим двум только деньги в глаза.
— Да уж заметила.
— Слушай, я... — Света полезла в карман, достала смятые купюры. — На, держи. Двадцать тысяч. Все, что накопила за лето. На ноутбук откладывала, но он подождет. А тебе сейчас важнее.
Ника уставилась на деньги, потом на сестру. Светка серьезная, взрослая не по годам. Руки в мозолях, выгоревшие волосы собраны в хвост, загорелая до черноты. Вкалывала все лето, косила газоны за копейки, таскала дрова, помогала соседям за еду. И вот теперь протягивает последнее.
— Свет, я не могу...
— Можешь. И возьмешь. Потому что ты моя сестра. Настоящая. А эти, — Света кивнула в сторону бабушкиного дома, — это просто родственники. Разница есть, понимаешь?
— Я верну. До копейки верну, клянусь.
— Знаю. Ты всегда слово держишь. В отличие от некоторых, — Света сжала ее руку. — Возвращайся в город. Найдешь комнату какую-нибудь дешевую, работу возьмешь. У тебя голова на плечах, не пропадешь.
Автобус пришел вовремя. Ника села у окна, Света стояла на обочине и махала рукой. Маленькая фигурка в пыли, единственный человек, который не предал.
В городе стемнело. Семь вечера, воскресенье. Ника вышла на центральной площади и огляделась. Высотки, витрины магазинов, спешащие прохожие. Чужой мир, равнодушный, жесткий. И ей предстояло в нем выжить.
Телефон завибрировал. Сообщение от отца: "Одумалась?"
Ника заблокировала номер и открыла сайт с объявлениями о сдаче жилья. Комната в коммуналке, восемь тысяч в месяц, Заречный район. Еще одна — девять тысяч, окраина. Съемная квартира — от двадцати тысяч.
Она набрала первый номер. Женский голос, недовольный:
— Комната? Да, свободна. Коммуналка, правда, на четверых. Приезжайте смотреть, если интересно.
— Сейчас можно?
— Давайте.
Адрес, маршрут. Ника взяла чемодан и пошла к метро. Двадцать тысяч в кармане, несколько дней до того, как кончатся деньги. Надо найти работу. Любую. В кафе официанткой, в магазине продавцом, курьером. Без опыта, без рекомендаций — возьмут ли?
Коммуналка оказалась в старой пятиэтажке. Обшарпанный подъезд, исписанные стены, запах кошек и сырости. Хозяйка, женщина лет пятидесяти в застиранном халате, окинула Нику оценивающим взглядом.
— Молодая. Это хорошо. Тихая?
— Тихая.
— Вредных привычек нет? Парней водить не будешь?
— Нет.
— Тогда проходи, смотри.
Комната оказалась крошечной. Односпальная кровать, шаткий стол, допотопный шкаф. Окно выходило во двор-колодец. Обои желтые от времени, потолок в разводах. На кухне Ника увидела еще трех жильцов: парня лет двадцати пяти в наушниках, девушку с фиолетовыми волосами и пожилого мужчину, пьющего чай из граненого стакана.
— Беру, — сказала Ника, не раздумывая.
— Два месяца вперед плюс залог, — озвучила хозяйка.
Шестнадцать тысяч улетели в один миг. Оставалось четыре. На еду, проезд, связь. На неделю хватит, если экономить. А дальше...
Дальше она не знала. Вечером Ника лежала на чужой кровати в чужой комнате и смотрела в потрескавшийся потолок. Телефон молчал. Отец не звонил. Бабушка тоже. Только Света написала: "Как ты? Устроилась?"
"Да. Спасибо тебе. Я справлюсь".
"Знаю".
Ника выключила свет и закрыла глаза. Завтра начнется новая жизнь. Без отца, без дома, без той защищенности, к которой она привыкла. Страшно? Да. Но возвращаться назад страшнее. Потому что там ее ждет не любовь и забота, а сделка. Холодная, циничная, беспощадная.
Она не знала еще, что за стеной живет парень, которого выгнала из дома мать за отказ жениться на выбранной ею невесте. Не знала, что девушка с фиолетовыми волосами сбежала от мужа-тирана. Не знала, что старик потерял квартиру из-за мошенников.
Коммуналка станет их временным пристанищем. Местом, где чужие люди превратятся в семью. Но это будет потом. А пока Ника просто лежала в темноте и повторяла про себя: "Я справлюсь. Я должна справиться. Ради Светы. Ради себя. Ради мамы, которая научила меня не сдаваться".
И под утро, когда за окном начали петь птицы, она наконец уснула. С твердым решением: никогда больше не зависеть ни от чьих денег, ни от чьей воли. Только от себя.