— Допустим, — произнес Максим после паузы, внимательно разглядывая незнакомку. — А доказательства есть? Документы какие-нибудь?
Женщина смяла в руках потертую сумку.
— Сейчас нет... ДНК нужно делать.
— Пожалуйста, делайте, — кивнул он. — ДНК, РНК — что угодно.
Вероника молча стояла рядом, прижимая к себе дочерей. Девочки с любопытством таращились на странную тетку.
«Губки синенькие...» — эти слова акушерки Светлана Рыбакова услышала случайно. Фраза не предназначалась ей, тридцатипятилетней первородке, только что произведшей на свет трехкилограммовую дочь.
Но услышала. И что-то щелкнуло в голове.
Зачем ей ребенок с дефектом? Чтобы потом по больницам таскаться, деньги собирать на лечение? Сожитель и так сбежал, едва узнал о беременности. А тут еще и это.
— Отказываюсь, — сказала Светлана медсестре на третий день.
— Но у девочки просто губы немного посинели от родов! Это пройдет!
— Не хочу. Пишите бумагу.
Она подписала отказную и уехала домой. Сожителю сказала, что ребенок умер при родах. Тот вернулся через неделю — и Светлана окончательно убедилась: правильно поступила. Никаких угрызений совести.
Вероника не помнила детдом до шести лет — только серые стены, казенный запах щей и чужие руки. А потом пришли они — Ольга Петровна и Андрей Николаевич. Интеллигентная бездетная пара, пахнущая хорошими духами и книгами.
— Мы хотим взять тебя домой, — сказала Ольга Петровна, присаживаясь на корточки перед девочкой. — Будешь нашей дочкой.
Вероника кивнула. Дома — это хорошо. Лучше, чем здесь.
Новая жизнь оказалась похожа на сказку. Танцы, чтобы сбросить лишний вес. Логопед, чтобы научиться говорить правильно. К школе почти все буквы покорились — кроме одной.
— Ну и Вадно! — смеялась девочка, когда одноклассники дразнили. Ей нравилось, что она особенная.
Картину портила только Людмила Борисовна — мать Ольги Петровны. Когда Вероника по-детски назвала ее бабушкой, та скривилась:
— Какая я тебе бабушка? Твоя бабушка в каком-нибудь подвале живет, детдомовское отродье.
Вероника пожала плечами. В детдоме всякого наслушалась — удивить ее было трудно. Родители-то нормальные, а эта тетка... ну и Вадно!
К пятнадцати Вероника превратилась в изящную девушку, прекрасно двигавшуюся и сносно говорившую по-польски. Родители решили развивать это направление — в польском нет твердой Л, дефект можно превратить в особенность.
А потом случилось страшное.
В доме Людмилы Борисовны пропали серьги с бриллиантами. Старая женщина налетела на Веронику, как ястреб:
— Это ты! Говорила я — не надо брать всякую дрянь из детдома! Гены не обманешь! Дочь уголовницы, вот кто ты!
Вероника стояла, не в силах вымолвить слово. Родители отводили глаза. Не защитили. Не поверили.
Через три дня ее вернули в детдом.
Серьги нашлись через неделю — Людмила Борисовна сама их спрятала и забыла. Начинающаяся деменция. Родители примчались забирать дочь обратно, плакали, просили прощения.
— Прости нас, доченька... Не держи зла на бабушку, у нее Альцгеймер...
Вероника простила. Но возвращаться отказалась.
— Мы оплатим любое обучение! — уговаривал Андрей Николаевич.
— Спасибо. Не надо.
Что, если в третий раз придется возвращаться? Что, если они снова не поверят? Нет уж. Хватит.
О польском языке можно было забыть. Вероника поступила в кулинарный техникум — ей нравилось печь торты. Параллельно сдала экзамены в Московскую академию предпринимательства на бюджет.
К двадцати пяти у нее была квартира после выпуска из детдома, диплом о высшем образовании и небольшая кофейня на Маросейке. А еще — муж Максим и двухлетние дочки-близняшки.
Редко кому из детдомовских удавалось выбраться. Вероника выбралась.
И тут появилась она.
Вероника возвращалась с прогулки с дочками, когда у подъезда материализовалась женщина. Немолодая, в дешевой куртке, с потухшим лицом.
— Доченька... Я твоя мама.
Вероника остановилась. Какая мама? Мама — это Ольга Петровна. Хотя и та уже не совсем мама. А это кто?
Женщина жадно всматривалась в ее лицо, словно ища знакомые черты. Потом попыталась выдавить слезу:
— Посмотри, как я переживаю...
Девочки с недоумением смотрели на странную тетку. Вероника молчала. Двадцать пять лет — ни слуху ни духу. А теперь вот пожаловала.
— Вам что? — Максим подошел сзади, обнимая жену за плечи.
— Она говорит, что моя биологическая мать, — ровно произнесла Вероника.
Вот тогда-то и прозвучал их разговор о ДНК.
Светлана Олеговна подала в суд. Требовала алименты — по состоянию здоровья, как мать-пенсионерка. Экспертиза ДНК подтвердила родство. Но суд встал на сторону дочери.
— Истица в 1999 году добровольно отказалась от новорожденного ребенка, — зачитывал судья. — В воспитании и содержании дочери участия не принимала. Требование о взыскании алиментов отклонить.
Светлана встала, хотела что-то сказать. Потом махнула рукой и вышла.
Вероника и Максим вышли следом, держась за руки.
— Не везет тебе, милая моя, — сказал муж, обнимая жену. — У кого-то нет ни одной матери, а у тебя целых две. Только обе какие-то никудышные.
— Ну и Вадно! — улыбнулась Вероника, тряхнув головой.
Она так и не научилась выговаривать букву Л. Но это больше не имело значения.