Ни дня без строчки
Мне надо запомнить станцию Балезино. Поезд стоит тут целых двадцать минут. У вагонов появляются представители местного, возможно, самого жалкого на этом свете бизнеса. Торговцы скудным продуктом, произведённым на окрестной земле. Горячей картошкой, укутанной в полиэтиленовые торбы, капустными пирожками, здешним ячменным пивом и вяленой рыбой.
Народ всё мелкий, будто кто ненасытный высосал вдруг из него соки и породу.
Я ехал в этот раз в Пермь, на знаменитый местный конезавод со знаменитым тоже коневодом Андреем Соколовым.
Соколов смотрит на это своим взглядом, в котором опыт селекционера слит с горечью и скрытым сердечным томлением, без которых коренного русака не бывает…
— Не добрали веса в детстве. Что за страна такая, в которой всякий поворот к лучшему хуже чумы…
Он возвращается из командировки. Ему не на что брать и нечего дать. Старушка, которая к нему подошла, ничего и не предлагает. Она смотрит на нас, на весёленькие занавески в окнах вагона со скорбным удивлением. Там, за этими окнами, наверное, угадывает она то, чего у неё уже никогда не будет — свободу от ежедневных обстоятельств, приковавших её к этому перрону, непостижимую жизнь без нужды, без тревоги, без маеты душевной о мелком и ежечасном.
Между тем, взгляд у неё лёгкий, лицо в мелких, как молочная пенка, морщинках, доброе, материнское, готовое к улыбке, если бы выдался повод.
Неизвестно, кем представляется ей Соколов, ангелом во плоти или большим начальником, но, вместо того чтобы предложить ему остывшую картошку, она заговорила вдруг о том, чем болит душа, что произошло здесь, на станции Балезино и окрест.
Был совхоз-миллионер, да миллионы куда-то выветрились. Были люди, добывавшие своим потом эти миллионы, да вдруг стали попрошайками. Была обильная пашня, а стала забытая Богом земля. Был единственный завод, да попал под бандитов. А кто бандитам служит, тот пока и живёт… Сыновья росли хорошо, да вдруг пьяницы стали, и если мать не станет ходить на перрон, пропадут от недоли и голода…
— Я вот пошла, а им хлеб на три кусочка разделила…
Двадцать минут уже проходило, и спохватилась вдруг вечная мать-кормилица. Как-то вовсе некстати стала благодарить.
— Да за что спасибо-то, — удивился Соколов.
— А хоть послушали, и то полегче. Хоть послушали…
Эти «три кусочка», и это незаслуженное «спасибо» Соколов будет вспоминать потом всю дорогу. И в неделю моей тогдашней командировки напомнит об этом не раз. А при отъезде моём хрустнет денежной бумажкой, сунет мне её в карман:
— Ты сойди там, на станции Балезино. Помнишь?
Жаль, не спросил я имени этой вечной матери. Да что спрашивать. Россия ей имя. Стоит она на перроне со скорбной надеждой и скорбными дарами своими, а мимо идут поезда. Все мимо, да мимо. Весёлая жизнь…