— Мам, если совсем того, мы бы на врача скинулись, — протянул Григорий, разглядывая мать так, будто видел её впервые.
Антонина Ильинична поправила выбившуюся из пучка седую прядь и улыбнулась уголками губ.
— В своём уме, Гриша. А на врача деньги себе приберегите. Вам они нужнее.
— Это точно, — подала голос Светлана. — Мам, ты пойми правильно. Человеку в семьдесят три можно и ошибиться. Такие решения принимать...
— Хочешь признать меня недееспособной? — Антонина перестала улыбаться. — Только предупреждаю: ничего не выйдет. У меня все справки есть.
Григорий шумно выдохнул, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В избе было жарко. Печь Антонина с утра натопила — привычка деревенская, хоть уже и октябрь на дворе, не январь.
— Мама, давай по-человечески, — начал он, глядя в пол. — У тебя четверо внуков. Двое детей. А ты всё решила Тёмке оставить? Это как понимать?
— А что не так? — нахмурилась Антонина. — Он мой внук. Я его люблю. Хочу оставить всё ему.
Светлана оттеснила брата в сторону локтем. Привычка с детства — всегда впереди быть, первой слово сказать.
— Так-то оно так, но мы же семья! По справедливости надо делить. Или ты нас всех не любишь?
— Светка, не лезь не в своё дело, — отрезала Антонина. — Моё имущество — моё право распоряжаться. Никто не имеет права указывать, как мне завещание писать.
— Да, Верка, — подхватил Григорий, называя сестру по-старому, как в детстве. — Накопи своё, мужу скажи пусть зарабатывает. Будет что завещать.
Он повернулся к матери, и лицо его налилось краснотой:
— Ты хоть объяснить можешь, почему всё Тёмке?
— Моё желание такое, — пожала плечами Антонина. — Чего тут объяснять?
Григорий стукнул кулаком по столу. Чашка подпрыгнула, и чай расплескался на клеёнку.
— Ты понимаешь, что мы судиться будем? На своего сына подам, не постесняюсь! Всё имущество одному человеку — это вообще законно?
— Порадуйтесь за мальчика, — спокойно сказала Антонина, вытирая стол тряпкой. — Что он богатым станет.
— Я ему жить спокойно не дам, если не поделится! — выкрикнула Светлана.
— Себе не давай, — огрызнулся Григорий. — Моего сына не трогай. И делиться он с тобой не обязан, тётя-Мотя нашлась!
А вот если со мной не поделится, тогда да, проблемы у него начнутся.
— Ты на себя посмотри! — Светлана развернулась к брату. — Наследство нашей матери, а должно тебе достаться? А мы кто? Чужие?
— Ой, Света! С тебя наследница, как с меня балерина! — отмахнулся Григорий. — Всю жизнь только про себя думала!
— А ты лучше? — рассмеялась она. — Точно такой же!
Антонина Ильинична встала из-за стола. Выпрямилась, насколько позволяла сутулая спина. Голос её зазвучал громче, чем обычно:
— Вот поэтому вам наследство и не достанется!
Дети замолчали. Посмотрели на мать так, будто увидели её впервые. В этой тишине было что-то тяжёлое, давящее.
— Ладно, допустим, — медленно начал Григорий, — ты своих детей не любишь. Но у Тёмы же брат есть...
— И две сестры, — добавила Светлана.
— Четверо внуков, — продолжил Григорий. — С чего ты всё Тёмке?
— А я так хочу, — ответила Антонина.
— Так он же не родной! — крикнула Светлана. — Вообще чужой кровью!
Григорий побагровел. На секунду показалось, что он ударит сестру. Но сдержался, только сжал кулаки.
— Тебя не спрашивали, — процедил он сквозь зубы. — Это мой сын. Я его вырастил. По документам он мой. И вообще, это не доказано.
— Как же не доказано? — усмехнулась Светлана. — В ряд поставь всех, сразу видно будет, кто родной, а кто от соседа!
— Вот именно поэтому ему и оставляю, — сказала Антонина Ильинична. — Потому что он не такой, как вы. Совсем не такой.
Природа даёт родителям любовь к детям. Безусловную, говорят. Общество требует воспитать достойную смену. Каждый родитель хочет, чтобы его ребёнок стал хорошим человеком.
Но проблема в том, что воспитывают не только родители. Мир вокруг оказывает влияние. А он, как ни печально, далёк от совершенства.
"Эх, оградить бы детей от всего плохого!" — думают родители. Но детей под замок не посадишь, от жизни не спрячешь. Пока маленькие, ещё можно что-то в голову вложить. Как вырастут — живут своим умом.
Антонина Ильинична, когда была ещё просто Тоней, тоже мечтала вырастить из своих детей добрых людей. Задача была бы проще, если бы не пришлось справляться одной.
Дочке два только стукнуло, сын в первый класс собирался идти. Муж Валерий заявил:
— Мужики надо мной смеются. Говорят, в примаки пошёл.
— Так это семь лет назад было, — удивилась Тоня. — Раньше не смеялись что ли?
— Скажи родителям, пусть дом на меня перепишут. Иначе ухожу.
— Построй свой дом, тогда и требуй, — ответила Тоня. — Сам-то только на работе и бываешь. А дома всё без тебя. А тут, на тебе, переписывай.
Валерий ушёл. На суде, когда алименты назначали, выяснилось: у него ещё двое детей от разных женщин. Те тоже захотели содержание под государственной печатью.
С того момента Тоня сама растила детей. Родители помогали, конечно. Но работа в колхозе, потом на своём участке времени не оставляла. День пролетал в делах, на воспитание оставались вечера.
Никита с Верой не росли сами по себе. Но многое брали не от мамы, бабушки с дедушкой, а со стороны. Где что подхватят, то и несут домой.
Что дела плохи, Тоня поняла, когда дети в восемнадцать из дома рвались. Чуть на порог не плевали, когда уезжали.
— В городе жизнь! А тут болото!
Сначала это от сына услышала, потом от дочки.
Клялись не возвращаться. Но клятвы — дело молодое. Выживать самим оказалось тяжело. Вот и приезжали к матери на подкорм, за деньгами.
Хорошо, если порознь. А когда вместе — ругались на ровном месте. Так они и в детстве не ладили. Грызлись в основном из-за денег. Каждый требовал больше.
— Мне мамка должна больше давать! — говорил Григорий. — Я мужчина! Жену искать надо! На цветы деньги, на подарки!
— Чтобы тебя на ужин пригласили, в себя сначала вложить надо! — отвечала Светлана. — Причёска, косметика, одежда! Тебе проще — помылся и принц. А цветы с клумбы сорвать можно!
Когда дети обзавелись семьями, стало тише. Своими жизнями зажили, о матери не вспоминали. Даже когда Антонина родителей хоронила, дети не приехали деда с бабкой проводить.
Зато оба объявились, когда сами детьми обзавелись.
Разбогатеть не смогли, половинки подобрались такие же. А кушать хочется. Решили по старой памяти с матери деньги тянуть. На себя, на внуков.
Антонина сказала прямо:
— Денег не дам. Зарабатывайте сами. А вот огород предоставлю. Что вырастите — забирайте. Поливать буду, пока вы на работе. А прополка, всё остальное — сами.
— Нормально, — решили Григорий со Светланой. — Участок большой, земля хорошая. Урожай будет, если семьями работать.
Тогда-то Антонина и узнала получше зятя, невестку, внуков. До этого знакомство было поверхностным. А тут вся душа нараспашку показалась.
— По себе выбрали, — скептически заметила Антонина.
Невестка Марина и зять Борис — одного поля ягоды с её детьми. Шумные, жадные, только свою выгоду видящие. Дети им под стать росли.
Хотя...
Младший сын Григория, Артём, выпадал из этой компании. С пяти лет уже было заметно. А когда пятнадцать исполнилось, стало окончательно ясно: не их он породы.
— Чего ты не со своими? — спросила как-то Антонина у внука.
— Да ну их! — отмахнулся Тёма. — Орут, что уши закладывает. Соседи уже на заборах висят, представление смотрят.
— Что на этот раз не поделили? — улыбнулась Антонина.
— Тётя Света папины подвязки для огурцов порезала. А в помидорах шланг оставила, воду включила. Потонули помидоры! Перцам тоже досталось! Папа сказал, то ли стену поставит вокруг грядок, то ли тёти Светины керосином зальёт!
— Весело у вас, — кивнула Антонина.
— Тётя Света сказала, сама забор построит. Колючку поверху пустит. А папа ей ответил, что ток по своему пустит! — Тёма покачал головой. — Чего им спокойно не живётся?
— А ты что делаешь? — спросила Антонина, не отвечая на вопрос.
— Лучше тут посижу, — поморщился Тёма. — Сейчас переругаются, потом землёй кидаться начнут. Когда остынут, пойду жуков с картошки соберу, воды в бочки налью. Их бы там не было, быстро бы всё сделал и на речку пошёл. А так сиди, жди, пока глотки дерут.
Непохожесть Артёма бросалась в глаза. Характер другой, склад ума иной. Даже черты лица — ни в мать, ни в отца...
Скрывать нечего. Жена Григория позволила себе слабость, погуляла на сторону. Но Григорий понял, простил, принял. Сам тогда под конец Маринкиного декрета налево ходил.
Сына на себя записал, воспитывал как своего. Различий не делал. Не сболтнул бы как-то зятю Светланы под стакан, так никто бы не узнал. Хотя болтай — не болтай, и так видно...
Григорий все сплетни пресекал жёстко. Настаивал: Тёма его сын, точка.
Только отличия от родни проявлялись всё ярче. Если родня на огород налетала, Артём к бабушке ехал.
Родня только летом, а Артём круглый год пару раз в месяц приезжал. Там поможет, тут поддержит, одиночество скрасит.
Когда Антонина стала подружку одинокую через три дома досматривать, Артём тоже участвовал. Из города то лекарства привезёт, то продукты, то ещё что нужное. Сопровождал, когда бабушке в город по делам надо было ехать.
Потому и решила Антонина всё своё имущество на Артёма отписать. А имущества накопилось много.
Сбережений на счёте под полтора миллиона. Украшения в банковской ячейке. Два дома: свой и подружки, что за заботу Антонине оставила, в мир иной уходя.
Во время очередного налёта родни Светлана нашла черновик завещания. Почитала, Григорию показала. Потом уже вместе на мать насели с вопросом: с чего такая несправедливость?
Слово за слово, правда и вылезла наружу.
Неприятно матери видеть, как дети смотрят с ненавистью. Но что поделать, если любить не умеют?
— Растила я вас людьми хорошими. Выросли такими, какими выросли, — спокойно сказала Антонина. — Моя в том вина или где ещё искать виноватых, уже не узнаешь.
Но вижу: среди родных людей мне роднее стал нагулянный внук. Пока вы ругались между собой, только Тёма ко мне по-родственному относился. А в дрязги не лез, потому что душа у него добрая. Не как у вас.
— Раз такой добрый, сам поделит поровну! — заявила Светлана.
— Он добрый, не глупый, — ответила Антонина. — Давно понял, кто чего стоит. А если поделится, так это будет его решение. А моё решение: среди всех вас только он достоин наследство получить. Пусть трижды не родной, только его я родным считаю.
Под проклятья провожала Антонина родню. А Артёма попросила остаться.
Когда дом опустел, сказала внуку:
— Как меня не станет, получай наследство, продавай всё за сколько дадут и беги. Бери деньги и уезжай. Они тебе жизни не дадут, за копейку удавят. Ты и сам всё понимаешь.
Года не прошло, как Артём переехал за пять тысяч километров. Когда на новом месте спрашивали про семью, рассказывал только о бабушке. О единственном родном человеке среди фальшивой родни.