Крот Вася проснулся с ощущением, будто ему в голову залили тяжёлый, вонючий грунт, а потом ещё и прошлись по ней катком.
Каждый удар собственного сердца отдавался в висках гулом проходческого комбайна. Язык прилип к нёбу, словно к сухой глине.
Вчера был День шахтёра. А Бабай, его напарник, старый, мудрый и, как оказалось, обладающий невероятной выносливостью к перебродившему корнеплодному соку, уговорил «промочить лапы».
«Ничего, – думал Вася, с трудом надевая робу и каску с фонарём. – Свежий воздух шахты… Точнее, свежий запах влажной земли и корней… Прочистит голову».
Но шахта, куда он спустился, не желала прочищать ничего. Длинная, тёмная галерея, прорытая поколениями кротов, сегодня казалась враждебным лабиринтом.
Фонарь на его каске выхватывал из тьмы знакомые выступы, корни, блестящие прожилки кварца, но тени плясали как-то слишком уж зловеще. В ушах стоял привычный гул – скрежет когтей о грунт, отдалённые голоса, грохот вагонеток, – но сегодня каждый звук отзывался в его черепе раскалённой иглой.
И вот он увидел Его.
В самом конце штрека, где свет его фонаря растворялся в липкой темноте, стояла высокая, сутулая фигура.
Длинные, тощие лапы, покрытые не мехом, а чем-то вроде высохшей коры. Глаз не было видно, только две чёрные впадины. Это был Бабай. Но не тот добродушный, усатый Бабай, что наливал вчера ему сок. Это был Бабай-Призрак, Бабай-Ночной Кошмар. Его силуэт колыхался, будто в дымке испарений от разбитой бутыли.
«Ва-а-сяяя… – донёсся скрипучий шепот, будто стволы старых деревьев терлись друг о друга. – Где твои кубы? Ты отстаёшь от нормы-ы-ы…»
- Вася пискнул от ужаса и рванул в боковую выработку, едва не сбив с ног молодого крота-стажёра.
Он втиснулся в узкую трещину, затаил дыхание. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Он прикрыл лапами свет фонаря.
– Ты чего, дядя Вася? – услышал он голос стажёра. – Землетрясение что ли?
– Тс-с-с! – прошипел Вася. – Он там! Бабай! Смотрит!
– Кто, старый Бабай? – стажёр высунул мордочку из-за угла. – Так он в диспетчерской чай пьёт. Говорит, голова у него, как чугунный лом, но норму делать надо.
Но Василий не верил. Это был трюк. Бабай-Призрак маскировался! Он выждал, пока стажёр ушел,и снова двинулся в путь, но уже ползком, по самой тёмной стороне штрека.
Вся смена превратилась в партизанскую войну.
Он прятался за вагонетками с породой, когда вдалеке показывалась длинная тень. Залезал в пустой вентиляционный канал, услышав знакомый скрипучий кашель. Когда по громкой связи объявили: «Бабай с пятого горизонта, подойди на склад!» – Вася решил, что это ловушка, и закопался в кучу мягкой глины, оставив снаружи только кончик носа.
Ему чудилось, что Бабай-Призрак везде. Его дыхание слышалось в шипении сжатого воздуха из трубы. Его лицо мерещилось в узорах на стене. Его длинные лапы вот-вот должны были схватить Василия за шиворот из-за любого поворота.
К концу смены Вася, измождённый, грязный и трясущийся, дополз до диспетчерской сдать копы. И там, за столом, мирно попивая крепкий чай из жестяной кружки, сидел самый обычный, настоящий Бабай. Усатый, добродушный, с такими же, как у Васи, мешками под глазами.
– О, Вась! – кряхтя, поднялся старый крот. – Ну как ты? Я-то еле ноги волочу. А ты, я смотрю, вообще в грунт вжарился. Весь в глине. Работал, не покладая лап, да?
Вася молча сгрёб в кучу свои отвальные талоны. Он смотрел на Бабая и не понимал, где кончается призрак и начинается реальность. Может, это и есть самое страшное в похмелье – когда мир двоится, и ты уже не можешь доверять ни теням, ни свету.
– Да, – хрипло пробормотал Вася. – Работал. Прятался… то есть, копал.
– Молодец, – хлопнул его Бабай по плечу, и Вася вздрогнул. – Завтра, если что, у меня есть отличное средство от тяжёлого грунта в голове. Проверенное. С рассолом.
Вася только застонал. Единственная мысль, которая теплилась в его выжатом, как лимон, сознании, была ясной и твёрдой, как алмаз: «Больше. Никогда. И точка». По крайней мере, до следующего Дня шахтёра.