Алкоголизм остаётся одной из самых серьёзных проблем в России. В 2025 году среднее потребление спиртного на человека выросло и составило около 8 литров в год. От зависимости страдают не только сами люди, но и их близкие — родители, друзья, дети.
Сообщество Взрослых детей алкоголиков (ВДА) появилось в России в 90-е. Его участники — люди, выросшие в неблагополучных семьях и столкнувшиеся с последствиями этого опыта во взрослой жизни: с трудностями в отношениях, низкой самооценкой и эмоциональными проблемами.
Юрий, Владимир и Виктория рассказали Дарье Дубровкиной, как жизнь в такой семье повлияла на их судьбу и что помогает им работать над собой. В соответствии с одиннадцатой традицией ВДА их анонимность сохранена, а имена изменены.
Собрания для начинающих группы ВДА «Открытие» проходят по средам с 19 до 20:30 в Конференц-зале 40-го корпуса Донского монастыря, м. Шаболовская. С опозданием на час, в 20:00, я была у «места встречи» — около Донского монастыря.
В подвальном помещении за большим столом сидело человек 40. Все говорили, пили чай со сладостями. Я нашла место где-то в глубине помещения. По окончании собрания, после прочтения традиционной молитвы, мне удалось поговорить с тремя участниками сообщества — Юрием, Владимиром и Викторией. Они посещают группу уже несколько лет, встав на путь выздоровления.
Несмотря на очевидность проблемы, данных статистики о проблемах ВДА нет. О самом термине ВДА в принципе мало кто знает. Как вы думаете, почему, несмотря на большое количество семей с родителями-алкоголиками, так мало принято мер для решения проблемы?
Виктория: Я бы не сказала, что для решения проблемы семей алкоголиков принимается мало мер. Болезнь семейной дисфункции затрагивает все аспекты жизни человека: она приводит к нарушениям в эмоционально-волевой сфере, формирует патологические черты характера, приводит к соматическим заболеваниям и трудностям в социальной жизни. Я знаю, что знакомство с 12-шаговыми сообществами часто входит в программу обучения психологов.
У меня есть подруга с учёной степенью кандидата психологических наук. Она спрашивала, в какие группы программы ВДА можно направлять своих пациентов с детскими травмами. Я сама уже несколько лет нахожусь в терапии, и мой психолог тоже знает о программе ВДА.
На нашей группе ВДА есть комитет по связям с общественностью, и мы сотрудничаем с различными представителями общества — с врачами, социальными работниками, чиновниками, священниками и т.д. В составе комитета мы делали презентации нашей программы и проводили собрания в реабилитационном центре для подростков, в семейном центре, в суицидальном отделении психиатрической клиники, в благотворительном фонде, в одной из префектур Москвы; рассказывали об опыте выздоровления в программе ВДА руководству Донского монастыря. Так что и врачи, и педагоги, и священники, и чиновники знают о проблеме неблагополучных семей, и каждый из этих людей по-своему работает с проблемой. Мы все нужны друг другу, но очень многое зависит от готовности человека честно посмотреть на себя и взять ответственность за собственную жизнь.
Синдром «взрослого ребёнка» используется для описания характерных поведенческих черт людей, выросших в алкогольных и других деструктивных семьях. Какие из этих особенностей вы считаете наиболее значимыми и каковы их психологические причины?
Юрий: Термин «Взрослый ребёнок алкоголика» ввела психолог Джанет Войтиц. У неё есть книга «Взрослые дети алкоголиков», где описывается проблематика этого синдрома. Сегодня на собрании мы читали полный список особенностей его проявления, но отдельно я бы отметил 12-ую черту из этого списка — страх покинутости и готовность на любые жертвы в отношениях, лишь бы не испытывать болезненное чувство одиночества после контакта с нездоровыми людьми, которые никогда не были эмоционально привязаны к нам. Это свойство мне ближе всего: пугает, когда в отношениях с человеком увеличивается дистанция. Всё это из-за того, что в детстве мои родители были эмоционально недоступны.
Со мной могут плохо общаться, говорить, какой я «козёл», но я не обращаю внимания на это. Я готов почти на всё, чтобы бы не столкнуться со страхом покинутости. Это как психоз, который всё время потихоньку «сверлит» мозги.
Ещё одна важная для меня черта — страх критики, который ведёт к угодничеству и стремлению быть «хорошим», лишь бы убедиться, что меня любят. На самом же деле это приводит к обратному эффекту. Например, когда мы с семьёй смотрим вместе телевизор, я осознаю, что для меня это очень важно. В моменте начинаю с юмором комментировать фильм или передачу, чтобы привлечь внимание к себе, но окружающие сильно раздражаются. Моя знакомая говорит, что эффективнее вообще танцевать между телевизором и людьми (смеётся).
Виктория: Когда я впервые прочитала «Красную книгу» (пособие ВДА по выздоровлению от проблем взросления в дисфункциональной семье — прим. ред.), мне очень откликнулись слова про ложную личность. Она как раз не даёт распознать эту болезнь. Я могу выглядеть спокойным и уверенным человеком, но внутри меня живёт много страшного. И пока я отрицаю внутренние проблемы и маскирую их внешней успешностью, я ничего не могу с ними сделать. То есть эта ложная личность говорит мне: «Нет-нет-нет, всё с нами в порядке. Смотри: три высших образования, квартира в хорошем районе — всё у нас прекрасно».
На сайте сообщества выделяют два типа особенностей ВДА: один связан с повышенной тревожностью и замкнутостью, другой — с попыткой доминировать и контролировать. Почему сформировались два таких противоположных типа? Может ли один человек совмещать в себе черты из обоих списков?
Владимир: Я попробую на себе объяснить, почему человек может обладать всеми этими качествами. Треугольник Карпмана (психологическая модель созависимых отношений — прим. ред.) раскрывает термин «созависимость». Это три роли: жертва, преследователь и спасатель. Три личности, которые устанавливаются в семье. В первом списке описывается очень много особенностей первых двух ролей, во втором перечне — специфика третьей роли. У меня все три вида есть внутри. Когда болезнь особо сильно проявляется, я могу быть и агрессивным, и ласковым, а потом принять роль спасателя.
У меня была созависимая семья. Помню, как в детстве я шёл мимо ванной, когда мать умывала отца. Я иду, слышу, что она смеётся и говорит мне: «Смотри, какой твой отец смешной». Я тоже посмеялся. И вдруг она начала: «Чего ты ржёшь? Это твой отец, как ты так можешь?» Мне было непонятно, что произошло. Такие вещи сильно травмируют.
Потом у меня не было других способов общаться с миром, кроме тех, которые я видел в детстве. Сейчас, на этапе выздоровления, когда я учусь «по шагам» (система реабилитации «12 шагов» — прим. ред.), у меня создаётся новая нейронная цепочка. Основные принципы — это честность, прощение, открытость, готовность попросить о помощи.
Семья очень важна для ребёнка, но с зависимыми родителями он постоянно чувствует себя в небезопасности. Понимают ли дети, что образ их семьи — деструктивный? Если да, то что в юном возрасте они могут изменить?
Виктория: Отвечая на первый вопрос, скажу, что я всегда догадывалась: моя семья дисфункциональна. Было много насилия и пренебрежения. У меня отсутствовали друзья. Были только книги и фантазии, куда я уходила, чтобы отстраниться от реальности. В науке это называется диссоциацией. Я хорошо помню момент, когда в семь лет впервые испытала это состояние. В момент сильнейшего стресса я словно вышла из себя, чтобы пережить весь кошмар. Чем-то это напоминает клиническую смерть.
В детстве у меня была иллюзия, что я вырасту и построю нормальную семью. И вот, у меня за плечами два брака. Первый муж был алкоголиком, второй — трудоголиком. Могу сказать, что ни с одним из них у меня не получилось выстроить здоровые отношения, какие я видела в книгах и фильмах. Однако я не знала, как воплотить их в жизнь. Меня спасло только то, что я не переставала искать решение своих проблем. Конечно, часто я впадала в отчаяние от мыслей, что все вокруг нормальные люди, им помогают психологи, а мне — нет. Но обращаясь к специалистам, я даже не могла сформулировать чёткий ответ на вопроса «чего я хочу?». Я не понимала, чего могу захотеть, на что имею право в жизни.
Ещё я думала, что нормальным людям справляться с трудностями помогает церковь, а для меня это было недоступно. Один батюшка на исповеди сказал, что у меня духовные проблемы, но не пояснил , что с ними нужно делать.
Теперь я понимаю, что тоже «нормальная». Просто я выросла в плохой обстановке, и это наложило неизгладимый отпечаток на мою личность. Мне очень повезло, что я наконец пришла в программу, где никто не говорит, что боли, пережитой в детстве, больше нет. Я могу все вспомнить и прожить чувства заново, вернув счастливое детство. Никогда не поздно это сделать.
Здесь же начинается ответ на второй вопрос. Программа ВДА может помочь «дорастить» недостающие части себя. У меня очень много проблем, но решение у них одно — стать для себя любящим родителем. Это очень интересное духовное путешествие. Я благодарна своей болезни за то, что она привела меня к духовной жизни и что я могу жить не по особенностям, а по духовным принципам доверия и смирения. Оказалось, что честность в долгосрочной перспективе гораздо выгоднее манипуляций и саморазрушительного поведения, которые я практиковала до прихода в программу ВДА. Теперь понимаю, что благодаря инструментам выздоровления, которые предлагает программа, я могу делать свободный выбор, а не быть заложницей обстоятельств.
Владимир: Я сам стал алкоголиком, а моя первая жена — созависимой. То есть я полностью повторил сценарий родителей. Потом брак распался. Во втором я уже не пил, но моя жена была зависима от спиртного. И у обеих жён отцы были алкоголиками. То есть они тоже Взрослые дети алкоголиков.
Мы все стали алкоголиками: либо вступили в брак с зависимыми, либо нашли другую дисфункциональную личность, например, трудоголика, чтобы удовлетворить болезненную потребность в покинутости.
По словам психологов, Взрослые дети алкоголиков часто сами оказываются склонны к зависимому поведению. Почему люди, которые с детства видели разрушительные последствия зависимости, нередко повторяют этот сценарий?
Владимир: У меня было семь наркологов, и я узнал от врачей, что эта болезнь наследственная. То есть если у меня нет определённого гена, то я могу хоть каждый день пить цистерну спирта, при этом не становясь алкоголиком. Я буду пьяницей, который при желании может бросить. Поэтому первый шаг в нашей программе — признать, что есть сила могущественнее тебя. Она всегда словно диктует мне через чувства и мысли, что у меня всё нормально.
Я не вылечился: просто не пью 23-й год. С помощью духовных методов можно находиться в ремиссии, не скатываться по эскалатору вниз. Я посещаю собрания анонимных алкоголиков. Чтобы оставаться в ремиссии, нужно постоянно что-то делать. Например, мы ездили с программой в префектуру, стенды развешивали в детской наркологии и суицидальном отделении. Задача группы — это не только помочь себе, но и надеть спасательный круг на того, кто ещё нуждается в этой помощи. И как раз тогда всё начинает работать. Если в детстве у вас были проблемы и вы продолжаете от них страдать во взрослом возрасте — приходите, возможно, мы сможем вам помочь.
Программа «12 шагов» основана на вере в Бога, который, как предполагается, помогает человеку осознать свои проблемы и восстановить психическое здоровье. Существуют ли другие бесплатные программы помощи для ВДА? Если нет, то как могут восстановиться участники сообщества, которые не верят в Бога, но стремятся к психологическому благополучию?
Владимир: У нас действительно есть стремление к конфессии. Но программа у нас нерелигиозная. В 11-ом шаге у анонимных алкоголиков сказано, что нужно поговорить с раввином или священником, чтобы понять, куда дальше двигаться. Но это необязательное условие для выздоровления. Нужно поверить в высший разум или силу природы — у каждого своё. Поэтому программа подходит всем.
Юрий: А я вспомнил песню группы «Воскресенье» — «В жизни, как в тёмной чаще». Там есть такие строчки: «Люди не верят в Бога, но кто из них не верит в чёрта?» Первый шаг нашей программы как раз говорит, что есть сила, которая хочет убить. У нас это алкоголизм. А второй шаг — поверить, что есть сила более могущественная, которая хочет, чтобы я жил. Проверить можно, придя на собрание. Вот я прихожу, слушаю рассказы людей. Думаю: «Этому мужику я поверил, что действительно ему кто-то помогает. Но не в Бога поверил, а в то, что такое бывает».
В ходе разговора прозвучали два тезиса. Человеку с ВДА сложно помочь себе самому, ему нужны люди, которые укажут на проблему. При этом для спасения алкоголика нужно оставить его наедине с собой, чтобы он взял ответственность за собственную жизнь. Как вы считаете, верна ли фраза «спасение утопающих — дело рук самих утопающих»?
Владимир: Пока жёны и родители подстилали мне соломку, не давая дойти до нужной «кондиции», до собственного дна, у меня постоянно было ощущение, что это ещё не край. Мол, вот кто-то лежит на улице, а у меня всё не так плохо и есть дом. И только когда все отвернулись, когда я действительно очень больно ударился о дно, во мне проснулся животный страх, что я могу просто не выжить. Лишь тогда у меня появилось настоящее желание нормально жить.
Потом, когда я уже перестал пить, я не задумывался, что я — часть ВДА. У меня всё хорошо: бросил алкоголь, есть успехи на работе, с новой женой езжу за границу. Но понемногу всё равно начали проявляться какие-то триггеры, страхи, тревога. Пошло какое-то «полусумасшествие». В конце концов я понял, что пока не дойду до какого-то края, готовность и желание выздороветь не появятся. Мне не помогут ни врачи, ни священники. Помогает такое же сообщество больных людей, как и я.
Юрий: Мне кажется, в этом вопросе пропущен Первый шаг. Он как раз про то, что есть вещи, которые я сам не могу сделать. В случае с алкоголизмом нужно признать, что эта вещь неуправляемая и перед этим ты бессилен. Необходимо обратиться за помощью. Если мне кажется, что мир держится на мне, то это уже отклонение в голове. Программа говорит, что решение есть, но оно не внутри меня, а снаружи.
Автор: Дарья Дубровкина.