Евгений искал Свидетельство об отсутствии судимости десять лет. Не для себя. Для отца. Тот умер в квартире, которую не мог продать, обменять, завещать — в папке не хватало этой справки. Без неё умерший считался субъектом с неясным правовым статусом, а его имущество — замороженным активом в ожидании юридического прояснения.
Евгений начал путь, когда отец ещё ходил, ругался и пил чай с бергамотом. Теперь от отца осталась пыль в урне на кладбище и эта квартира, которая тихо гнила, как и всё в их городе.
Первая инстанция: Архивный отдел УВД. Здание было из серого бетона, вросшего в землю, как коренной зуб боли. Внутри пахло кислой бумагой и усталостью. Приём вёлся через окошко, забранное решёткой из толстых прутьев, между которыми проросла ржавая лента Мёбиуса — символ бесконечности запросов.
Клерком был Старший сержант Фолиант. Не человек. Сущность, похожая на стопку сшитых кожей дел. У него было лицо — первая страница самого старого дела, с выцветшими чернилами и водяными знаками скуки. Глаза — дырки от скоросшивателя.
— Заявление, — сказал он голосом шороха страниц.
Евгений подал.
— Заявление о выдаче свидетельства на третье лицо, ныне умершее, требует нотариального заверения согласия третьего лица.
— Он умер! Как он может дать согласие?
— Тогда справка о смерти. Но справка о смерти выдаётся только после предоставления свидетельства об отсутствии судимости для закрытия личного дела. Параграф 7, подпункт «мёртвый».
Это был первый круг ада. Евгений пошёл по нему. Он добывал справки о том, что отец не мог дать согласие, потому что умер. Справки о том, что он умер, потому что не мог дать согласие на жизнь. Каждая справка требовала три копии, заверенные у нотариуса, который требовал паспорт умершего.
Вторая инстанция: Бюро нотариальных аномалий. Оно находилось в бывшем детском саду. Вместо детей по коридорам ползали скорлупки от давно решённых дел и шелестели обесцвеченные копии. Нотариус, Тётка-Печать, имела вместо правой руки гигантский факсимильный аппарат 60-х годов, который медленно, с скрежетом, штамповал документы. Каждый штамп выжимал из неё каплю чёрной, маслянистой жидкости — её жизненную силу.
— Заверю, — хрипела она, — но нужен оригинал паспорта с живой пропиской. Прописка в умершем — неживая. Нужно оживить прописку. Обращайтесь в паспортный стол.
Третья инстанция: Паспортный стол вечного ожидания. Очередь здесь не двигалась. Она кристаллизовалась. Люди стояли годами, покрываясь пылью, обрастая паутиной формальностей. Клерки здесь были тенями бывших сотрудников, проецируемыми на экраны ламповых мониторов. Они предлагали заполнить формы световым пером по воздуху, но формы тут же расплывались от дыхания просителей.
Евгений терял годы. Он старел в очередях. Его собственная жизнь покрывалась налётом бюрократической патины: неоплаченные счета, неполученные письма, несказанные слова любимой, которая ушла, не дождавшись, пока он «разрулит вопрос с отцом».
Он дошёл до четвёртой инстанции — Кабинета разрешения тупиковых ситуаций. Дверь в него была не дверью, а сгустком взаимных отписок, висящим в воздухе коридора. Чтобы войти, нужно было прочитать вслух все отписки, не сбившись. Евгений читал сутки, голос превратился в шепот, но он прошёл.
Внутри сидел Начальник Кабинета — Человек-Резолюция. Его тело было исписано визами «СОГЛАСЕНО», «ОТКЛОНИТЬ», «В РАБОТУ». На месте лица — чистый бланк.
— Ситуация, — сказал Евгений, — мёртв десять лет. Нужна справка.
— Понимаю, — голос Начальника был ровным, как линия разлинованной бумаги. — Но вы подошли не с той стороны. Вам нужно не Свидетельство об отсутствии судимости. Вам нужно Свидетельство об отсутствии необходимости в Свидетельстве об отсутствии судимости. Это более общий документ. Он покрывает все подобные случаи.
— И где его взять?
— Его выдают здесь. Но для его выдачи нужно заключение, что ваш случай подпадает под критерии ненужности. Заключение даёт экспертная комиссия по ненужности, которая собирается раз в… — он посмотл на календарь, где дни были перечёркнуты до 2077 года, — …в год, когда наступит необходимость.
Евгений вышел. Он стоял на улице, седой, с папкой, которая весила больше его тоски. И увидел старика в стоптанных туфлях, который методично бил лбом о стену КМС (Кадастрового и Межевого управления). Стук был ритмичным, как тиканье испорченных часов.
— Что делаете? — спросил Евгений.
— Пробиваю, — ответил старик, не останавливаясь. — Они тут все сидят за стеной. В своём мире бумаг. Иногда стена трескается. Тогда один документ проскальзывает. Может, мой.
Евгений посмотрел на свою папку. На десятилетия жизни, потраченные на поиск мёртвой бумаги для мёртвого человека. Он подошёл к ближайшей урне — чугунному монстру с гербом СССР — и положил папку внутрь.
Он не сжёг её. Он просто оставил. Урна не была мусорным ведром. Она была архивом отвергнутых надежд. Там уже лежали тысячи таких же папок. Они медленно перегнивали, удобряя асфальт.
Потом он пошёл в квартиру отца. Не для того, чтобы что-то делать. Просто посидеть. Пыль лежала толстым слоем. На столе стояла та самая кружка с недопитым чаем с бергамотом. Чай давно испарился, осталась только тёмная кайма и запах — призрачный, слабый.
Евгений взял со стола отцовский паспорт. Тот самый, с «мёртвой» пропиской. Он открыл его. И увидел, что на странице с пропиской, поверх штампа, лежит тень от той самой кружки. Тень от десятилетней давности. Отсвет последнего утра.
И он понял. Не умом. Нутром.
Он не пошёл ни в какую контору. Он принёс из дома старый фотоаппарат «Зенит», поставил на треногу, сфотографировал паспорт с наложенной тенью кружки. Проявил плёнку в ванной. На чёрно-белом снимке было чётко видно: прописка, штамп, и тень, которая лежала на штампе, как печать другого времени.
Он приклеил фотографию на чистый лист. Внизу написал: «Свидетельство. На момент смерти гражданин Н. был зафиксирован по месту жительства. Принадлежность ему данного жилья подтверждается тенью от его кружки, отбрасываемой на документ, удостоверяющий личность. Прочих правовых статусов, включая судимость, тень не отражает. Свидетель: его тень. Дата: день, когда чай остыл.»
Он не стал нигде заверять. Он принёс эту бумагу в жилищную контору, положил на стол дежурной.
— Что это? — та покрутила лист.
— Доказательство, — сказал Евгений. — Самое надёжное. Оно не требует справок. Оно просто есть.
Он вышел. Не узнав, что будет дальше. Возможно, бумагу выбросят. Возможно, отправят в архив абсурда. Возможно, какой-нибудь молодой клерк, уставший от правил, посмотрит на тень от кружки и тихо, в нарушение всех инструкций, поставит штамп «ПРИНЯТО К СВЕДЕНИЮ». И колесо тронется с мёртвой точки.
Евгений шёл по улице. Он не чувствовал ни облегчения, ни победы. Только пустоту, похожую на свежий ветер. Он свернул в переулок, где стучал лбом о стену старик. Евгений остановился рядом, прислонился к холодному камню спиной и тоже начал стучать. Не сильно. Так, в такт. Стук-стук-стук. Два старых человека, бьющиеся лбами о каменную плоть системы. Не чтобы пробить. Просто чтобы звук был. Чтобы кто-то, сидящий за стеной, может быть, на секунду отвлёкся от своих бумаг и подумал: «Что это там?»
А в это время в квартире его отца тень от кружки на паспорте медленно сместилась на пару миллиметров, как и положено тени за десять лет. Но теперь её движение фиксировала не пыль, а фотобумага. И это было, пожалуй, самым неопровержимым документом во всей истории. Документом о том, что время прошло. И ни одна бюрократическая сущность не могла отменить этот факт. Она могла только не заметить.