Обратимся к классике мирового кинематографа — чёрно-белому фильму 1954 года Акиры Куросавы «Семь самураев». Фильм сыграл важную роль в истории киноискусства, хотя и не получил «Оскар», в отличие от другой картины Куросавы «Расемон». Режиссёр переосмыслил популярный в те годы в Японии жанр дзидайгэки — исторические драмы о самураях и ронинах, которые совершают подвиги, сражаясь на катанах. Что интересно, жанр, несмотря на свою внешнюю «попсовость» и сходство с западными боевиками, уходит корнями глубоко в культурную историю Японии, восходя ещё к произведениям классика средневековой японской литературы Тикамицу Модзаэмона. Впрочем, такая преемственность в целом присуща японской культуре. А боевики набирают самую большую популярность, когда страна переживает период национального унижения — как послевоенная Япония (или Россия 1990-х — нетрудно припомнить, что тогда боевики были у нас излюбленным жанром). Глубокий анализ социальных проблем и человеческой психологии — удел благополучных времён, а в разгар кризиса людям хочется простого и понятного чувства реванша, преодоления и триумфа, которое дарит любой крепко сделанный боевик.
Крестьяне и воины
Так что нет ничего странного в том, что фильмы Куросавы, включая «Семь самураев» были достаточно прохладно встречены на родине. А правые фашиствующие деятели, яростные реваншисты, вроде Юкио Мисимы, ещё и критиковали режиссёра за «гуманизм» и ориентацию на Запад. Если в рассказе Мисимы «Жажда любви» юный садовник, крестьянин, представлен в образе практически животного, связь с которым для аристократки гнусна и омерзительна, то у Куросавы крестьяне предстают в «очеловеченном» виде, а любовная связь между юным самураем Кацусиро и крестьянской девушкой Сино показана трепетно и нежно.
Советским и западным зрителям в 1950-х это казалось абсолютно нормальным, поскольку западная культурная традиция к тому моменту уже веками занималась развенчанием социальной и гендерной стратификации. Людям, которые выросли на тургеневском рассказе «Муму», история о японских крестьянах казалась естественной и правильной, чего, видимо, не скажешь о японской публике. Хотя коммунистическое движение в XX веке затронуло и Японию (японские коммунисты отличались даже на фоне остального левого движения страстью к силовым акциям и радикализмом), всё же, очевидно, в обществе ещё очень сильны были старые установки, а попытки борьбы с ними ассоциировались с западной интервенцией — как военной, так и культурной.
Надо сказать, что несмотря на весь свой гуманизм Куросава хотя и наделяет крестьян естественными человеческими правами, всё же не спешит рисовать их радужными красками — «Семь самураев» всё же не является левацкой агиткой, хотя под конец зрителю и может показаться, что фильм был снят на студии «Мосфильма», а не в стране западного блока.
Страна находится в хаосе
Сюжет картины известен всем киноманам: дело происходит в Японии XVI века, в очередной период феодальной раздробленности. Страна наводнена кочующими бандами, а феодалы вовсе не спешат оборонять свои владения, являя собой просто подвид легализованных грабителей. Жители небольшой деревушки в полном отчаянии: их грабят вообще все. Бандиты, обитающие в соседней местности в деревянном замке, планируют совершить налёт на посёлок, когда крестьяне соберут урожай ячменя. Поселяне случайно подслушали разговор разбойников и решают нанять для защиты обнищавших самураев.
Вообще-то, самураи — враждебный крестьянам класс, большой разницы между ними и обычными бандитами в стране, погружённой в хаос, нет. Самураи тоже периодически грабят землепашцев, насилуют их дочерей и угоняют скот. Однако делать нечего — крестьянам удаётся найти в соседнем городишке ронина Камбэя и с трудом уговорить его наняться к ним за еду и кров. Впрочем, пожилой самурай явно не столько заинтересован в этом скудном вознаграждении, сколько жалеет крестьян. Он находит ещё пятерых самураев-одиночек, которые соглашаются примкнуть к отряду. Седьмым становится пьяница и балагур Кикутиё — один из самых колоритных героев фильма.
Социал-дарвинизм и уязвлённые японские милитаристы
Автор сосредоточен на социально-классовых проблемах, которые, видимо, были очень актуальны для послевоенной Японии. Так, в одной из сцен один из героев выступает практически как большевистский комиссар продразвёрстки, говоря о хитрости и подлости трусливых крестьян, которые говорят, что у них ничего нет, но при этом наверняка прячут богатые припасы где-то в горных тайниках. Крестьяне – это создания, которые настолько забиты, настолько зарылись в землю, настолько ограничены и бедны, что уже не могут и претендовать на общечеловеческие права и достоинство. Ничего нового в этом нет: вспомним, как исстари обращались с крестьянством в России — от крепостничества в царские времена до повторного закрепощения крестьян в СССР.
Устами крестьянского сына Кикутиё режиссёр напоминает о том, что привилегированные классы, презирающие крестьян, сами виноваты в плачевном состоянии последних. Конечно, сегодня в развитых странах уже нет нищих деревушек, где люди мотыжили бы землю. Но сама идея социал-дарвинизма, мысль о неполноценности неимущих слоев — часто необразованных и неотёсанных, жива по сей день. Сегодня под ней лежит уже не сословная, а классовая подоплёка, но большой разницы нет.
Финал картины «Семь самураев», где радостные крестьяне с песнями сажают рис, пока за ними с грустью наблюдают представители теряющей влияние касты самураев, смотрится сегодня чересчур оптимистично. Хотя Куросава не позиционировал себя в качестве коммуниста, такая концовка картины больше бы пришлась впору социалистическим лентам, прославлявшим человека труда. Однако в данном случае смысл был вложен, скорее всего, другой: Япония потерпела крах, пойдя на поводу у милитаристов. Воинственность, правые идеи полностью и бесповоротно обанкротились, именно их могли олицетворять выжившие в «битве за урожай» самураи. Пришло время мирного созидания, пацифизма — труд противопоставлен разрушению, и простые, не обремененные пафосом люди выходят на первый план. Конечно, соотечественники, мучимые уязвлёнными национальными чувствами, не могли не считать это послание режиссёра. И не имея возможности открыто с ним спорить (что смотрелось бы попыткой реставрировать нацизм), отвечали критическим рецензиями.