Нагадившая на коврик у двери соседская кошка, даже если она не черная, теперь я знала точно — предвестник проблем. Это не суеверие, а констатация факта.
Утро началось с этого дурнопахнущего подарка, в который я и наступила. Мое, и без того не самое радужное настроение трещало по швам.
— Ну как ты за руль сядешь, Лен, ты же... — Мой голос дрогнул. Я попыталась сдержать нарастающее раздражение и не показать этого.
Я стояла на подъездной дорожке своего дома возле криво припаркованной машины. Холодный воздух врывался в легкие, но облегчения не приносил.
Только усиливая мое беспокойство.
Мы с дочерью препирались возле автомобиля. Солнце, еще не успевшее по-настоящему разогреть, било в глаза. Дочкино решительное лицо, в ярких лучах казалось еще более угловатым и бледным.
— Что я «же»? Мама, хватит со мной как с безрукой! Меня эта ваша жалость раздражает, — голос дочери, колкий и звонкий, резал слух. — Я родила месяц назад! Мне не ампутировали мозг. Ну серьезно. Ты меня бесишь всем этим. Да и меня на пассажирском укачивает. Садись уже! Мы опаздываем.
Ее слова ударили волной обиды. Хотя… Может, я и правда иногда перегибала с заботой и опекой?
Моя девочка никогда за словом в карман не лезла. Ей двадцать два, она только что подарила мне внука, а казалось, будто вчера она сама бегала по этой лужайке с бантиками в волосах. Время летело неумолимо. Она выросла и перестала нуждаться в моих советах. Теперь она сама любила порой меня поучать или чуть стыдить мою невнимательность.
— Ну что ты кричишь. Платончика разбудишь!
Я заглянула на заднее сиденье автомобиля. Тут же увидела его — крошечное личико, выглядывающее из-под мягкого пледа в автолюльке. Мой маленький внук. Тепло затопило меня, сладкое и щемящее, мгновенно смывая тревогу. Весь мой мир был здесь, в этой машине: моя девочка и мой внук. Платон. Такой крошечный, беззащитный. Хотелось его держать на руках и не отпускать ни на минуту!
Моя единственная и любимая дочь всего лишь месяц назад родила. Хотелось ее огородить, защитить, спрятать от всех невзгод. Но решать проблемы, как и создавать их Лена любила сама. Всегда. С детства.
Вот и сейчас. С ее низким гемоглобином, после очередной бессонной ночи, мы ехали на встречу с ведущей мероприятий!
Дочь решила закатить пир горой с шоу и развлечениями в честь становления матерью. «Бэби-шoу», или как там это называется.
Я этой блажи не понимала. Меня так не воспитывали. Маленького ребенка нужно холить, лелеять, оберегать от лишних глаз и сквозняков, а не тащить на взрослую гулянку. Это эгоизм, помноженный на юношеский максимализм, возведенный в квадрат пафоса и бахвальства. Моя юность была совсем другой.
Спонсировал все капризы единственной дочери муж. Я не спорила. Никогда не спорила и не возражала. Я была удобной. Домашней. Ради них. Моей семьи.
Из мыслей меня вырвал голос дочери.
— Мам, ты вообще меня слушаешь? — Лена вырулила на центральный проспект, пальцы уверенно лежали на руле.
Я помнила, как Юра учил ее водить. Они оба кричали друг на друга, каждый со своей правдой, а я смеялась на заднем сиденье. Казалось, это было лишь вчера. Наша маленькая крепкая троица.
— Слушаю, малыш, — автоматически ответила я, глядя в окно.
И тут она резко ударила по тормозам, чуть не задев припаркованную машину. Шины визгнули, заставив меня вздрогнуть и резко вдохнуть.
— Смотри! — ее голос внезапно стал напряженным, дрожа от смеси ярости и неверия. — Это наш папа! С какой-то... Мам, смотри!
Я повернула голову, подчиняясь этому испуганно-гневному крику. На ходу в глазах промелькнуло яркое пятно: кафе, столики у окна, два слившихся силуэта. Мужской, стоящий спиной... И женский. Стройная девушка с пышным хвостом длинных светлых волос. Уловить больше я не успела. Мир вокруг словно замер, а потом снова завертелся с бешеной скоростью.
Я не поняла, что произошло. Что мне хотела показать Лена.
Но интуиция, та самая, что годами шептала мне верные решения, вдруг взревела сиреной, заглушая все звуки, все мысли, все попытки понять. Эта дикая, первобытная интуиция кричала об опасности.
Лена, все еще пытавшаяся обернуться и рассмотреть то кафе, на доли секунд потеряла контроль.
— Что…? — выдавила я, и это был не вопрос, а короткий, судорожный хрип, вырвавшийся из пересохшего горла.
Глаза лихорадочно искали подтверждения своим худшим опасениям.
И тут я увидела… словно в замедленной съемке, нашу машину несло на встречную полосу, «в лоб» газели.
Я попыталась схватиться за руль, но было уже поздно…
Оглушительный, разрывающий мир визг тормозов. Встречная машина, несущаяся на нас с ужасающей скоростью. Я инстинктивно рванулась назад, к автолюльке, пытаясь закрыть Платона собой — бессмысленный, материнский жест, последнее, что я могла сделать. Мое тело не подчинялось разуму, оно действовало по велению самой древней вложенной в сознание программы программы — защитить дитя.
УДАР.
Вселенная взорвалась стеклом и металлом. Голова с силой дернулась вперед, ремень безопасности врезался в грудь, вышибая весь воздух. Хруст, скрежет, звон бьющегося стекла, раскатывающиеся по ушам. Что-то тяжелое и острое впилось мне в плечо, словно клык хищника. В нос ударил едкий, удушливый запах гари и пыли от раскрывшейся подушки безопасности, заслонившей обзор.
— Мама! — крик Лены был коротким и полным чистого, животного ужаса, от которого застыла кровь в жилах.
Боль.
Она пришла не сразу. Сначала был шок, ледяной и всепоглощающий, парализующий тело и разум. Я не могла дышать, воздух казался густым и неподвижным. Потом волна жгучей, пульсирующей боли накатила из плеча, расползаясь по всей спине, по каждой клеточке тела. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который я услышала новый, самый страшный звук в моей жизни — тонкий, прерывистый плач.
Платон.
Жив. Он жив. Эта мысль, как молния, пронзила панику, как луч света, осветивший кромешную тьму. Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть его, но шея ответила резкой, невыносимой болью, заставив меня застонать.
— Лена... — прохрипела я, задыхаясь от боли и страха. — Лена, родная... Ты как?
Она не отвечала, склонившись над рулем, ее тело было напряжено. На ее лбу проступала алая полоска, но сейчас это казалось мелочью по сравнению с тем, что происходило вокруг.
Дочь была без сознания.
Страх, холодный и липкий, как паутина, сдавил горло, лишая возможности вдохнуть. Моя доченька. Мой внук.
Что вообще произошло? Что она там увидела? Отца?
Голова была тяжелая. Изображение плыло. Я даже не поняла, как сознание покинуло меня.
Тьма была густой, вязкой и беззвучной. Я то проваливалась в нее с головой, то всплывала, как утопающая, на поверхность сознания. Сквозь шум в ушах пробивались обрывки звуков: металлический лязг, приглушенные голоса, далекий вой сирен.
Потом чьи-то руки, осторожные, но твердые, переложили меня на что-то жесткое. Холодный ветер ударил в лицо.
И снова тьма.
Я очнулась от запаха. Резкий, стерильный запах медикаментов. Он ворвался в сознание и заставил меня открыть глаза. Над головой расплывался белый потолок с круглыми плафонами.
Голова раскалывалась. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в висках. Все тело было тяжелым, чужим, а левое плечо пылало огнем.
И тут память накрыла удушающей волной — авария!
Платон.
Лена.
Ужас, холодный и пронзительный, сдавил легкие. Я попыталась приподняться, но острая боль в плече и спине пригвоздила меня к койке.
Паника, дикая, слепая, заставила сердце бешено колотиться.
— Доктор... — мой голос был хриплым шепотом. — Помогите!
Я собрала все силы и кричала, кричала. Этот звук, разорвавший тишину палаты, был полон такого отчаяния, что уже через мгновение в дверь заглянула медсестра.
— Что вы? Успокойтесь, нельзя резко двигаться!
— Дочь... — хрипло выдохнула я, хватая ее за руку. — Моя дочь Лена! И внук... мальчик, Платон! В машине были... Где они? Скажите, что с ними?!
Медсестра попыталась освободить руку, ее лицо было профессионально-спокойным.
— С вашими родными сейчас разбираются врачи. Вам нужно успокоиться, у вас сотрясение и травма плеча.
— Нет! Я должна знать! — я почти рычала, не в силах совладать с леденящим душу страхом. Вид неподвижной Лены за рулем стоял перед глазами. Это я виновата. Я виновата! Зачем я позволила ей сесть за руль? Я же чувствовала, что что-то не так! Я должна была настоять, должна была сама вести машину! — Я не успокоюсь, пока не узнаю! Приведите ко мне врача! Сейчас же!
Мое отчаяние, должно быть, было таким искренним и бездонным, что она сдалась, кивнула и вышла. Каждая секунда ожидания была пыткой. Я впилась взглядом в дверь, ловя каждый шорох. Наконец, вошел немолодой врач в белом халате.
— Крымова Светлана? Я врач-травматолог. Как вы себя чувствуете?
— Говорите сразу, — перебила я его. — Моя дочь Лена. Внук Платон.
— Ваш внук, — сказал он, и мое сердце замерло, — отделался испугом и парой царапин. С ним все в порядке.
Из груди вырвался сдавленный стон облегчения. Слезы хлынули из глаз, но я тут же снова уставилась на врача.
— А Лена? Моя дочь?
Лицо врача стало непроницаемым.
— У вашей дочери черепно-мозговая травма и перелом ребер. Она без сознания. Сейчас она в реанимации, мы делаем все возможное.
Реанимация. Без сознания. Эти слова прозвучали как приговор. Мир поплыл перед глазами.
— Юра... — прошептала я, ухватившись за эту мысль, как за соломинку. — Мне нужен телефон. Мой телефон!
— Вам нельзя волноваться! Успокойтесь!
— Дай! Мне! Мой! Телефон!
Видимо, врач что-то прочел в моих глазах такое, что не стал больше сопротивляться.
Оглянувшись, он тут же вручил мне гаджет.
Слезы застилали глаза, я нервничала, промахивалась. Руки дрожали так, что я едва могла удержать телефон. Я тыкала в экран мокрыми от слез пальцами, набирая единственный номер.
Как почувствовала прикосновение его горячей руки.
— Успокойтесь. С вашей дочерью все будет хорошо. Она под присмотром специалистов.
Как ни странно, но это немного помогло. Хоть я врачу и не верила, но я, наконец, смогла дышать и сосредоточиться на телефоне.
Муж не отвечал. Гудки, бесконечные, равнодушные гудки, резали слух. Я сбросила и набрала снова. И снова.
— Юра, возьми трубку, прошу тебя, возьми...
Наконец, на четвертый или пятый раз, он ответил. Голос был раздраженным.
— Лана, что ты названиваешь? Я занят, важные переговоры.
— Юра... — мой голос сорвался в истерический шепот. — Юра, мы попали в аварию... Леночка... она в реанимации... Срочно, скорее приезжай!
С той стороны на секунду воцарилась тишина.
— Что? Какая авария? Где вы?
— В больнице! Я не знаю, какой именно...
— Чкалова, отделение травмы, — подсказал врач.
— Травма на Чкалова! Слышишь? Юрочка, она без сознания! Слышишь? Наша дочь в реанимации! — я почти кричала в трубку, захлебываясь слезами. — Приезжай сейчас же! Подними на уши всех врачей! Всех! У тебя же связи! Сделай что-нибудь! Спаси ее, Юра! Заклинаю тебя, спаси нашу дочь!
Я рыдала, не в силах сдержаться, цепко хватаясь за телефон, который у меня уже отбирали из рук, словно это был единственная ниточка, связывающая меня с жизнью и надеждой на чудо.
Я лежала в больничной палате, сжимая в дрожащей руке телефон, как последнюю ниточку связи с реальностью.
Боль в плече и в голове была тупой, навязчивой, пульсировала в унисон с биением сердца, но страх за Лену и Платона заглушал все физические ощущения, делая их лишь фоновым шумом.
Дверь палаты бесшумно открылась, и в проеме возник Юрий, мой муж. На нем был безупречный деловой костюм, идеально отглаженный, лицо выражало скорее досаду, чем искреннюю тревогу, которая, казалось, должна была бы поглотить его целиком.
— Наконец-то! Где ты был? — голос мой сорвался на хриплый шепот, в нем звучала усталость и накопившееся за последние часы отчаяние. — Я тебе звонила, звонила, ты не отвечал!
— Задержался на встрече, телефон был на беззвучном. Что случилось? Говори толком, — он подошел к кровати, но не сел, лишь облокотился рукой на спинку стула, его взгляд скользил по стенам палаты, словно избегая смотреть мне в глаза.
Я досадливо всплеснула здоровой рукой, и тут же вскрикнула от острой боли в плече, мгновенно пожалев о своем резком движении.
— Да откуда же я знаю? Лене показалось, что она тебя с кем-то увидела у кафе, засмотрелась, дернула руль... Ты был там? Юра? Скажи мне!
Он отвел глаза, его пальцы нервно постучали по гладкой спинке стула.
— Где, где... На совещании, я же сказал. У Фроловых в офисе. Тебе адрес сказать? — он промокнул лоб тонким белым платком, который достал из внутреннего кармана пиджака. — Голова раскалывается, ничего не понимаю. Отстань со своими допросами, ладно? Что с дочерью? Что врач сказал?
Что-то было не так. Его отговорки, его суетливость, его бегающий взгляд – всё это складывалось в тревожную картину. Он отнекивался, избегал моего взгляда, смотрел куда угодно, только не на меня. В висках застучало, мысли путались, сплетаясь в тугой узел страха и подозрений.
Ладно, оставлю это на потом. Сейчас главное – узнать про детей. Я собралась с духом, пытаясь придать голосу спокойствие, которого не чувствовала.
— Отделалась... Отделались легким испугом, — начала я, заставляя себя говорить четко, словно читала сводку новостей. — Сотрясение, есть небольшое кровоизлияние, но врачи говорят, мозг не задет. В течение недели гематома должна рассосаться.
Юра кивнул, выражение лица его немного смягчилось.
— И... и еще два ребра сломано. Она в тугой повязке. — Я сделала глубокий вдох, готовясь выдохнуть самое страшное, то, что разрывало мне сердце на части. — Кормить грудью больше не сможет, Юра. Платона... Платона на искусственное вскармливание перевели.
— Где он сейчас? — спросил муж, его взгляд забегал по палате, как будто он надеялся увидеть люльку с младенцем прямо здесь, рядом со мной. Его голос звучал напряженно, но уже без прежней досады.
— В соседнем корпусе, в детском отделении.
И тут меня накрыло. Вся выдержка, все напряжение последних часов, вся моя попытка держаться – всё лопнуло, как мыльный пузырь, оставив меня наедине с абсолютной беспомощностью.
— Как же он там один, совсем крошечный... — голос сломался, и по щекам потекли горячие, беспомощные слезы. — Совсем один... Там, в этой больнице...
Юрий неловко похлопал меня по здоровому плечу, его прикосновение было неуверенным, почти робким.
— Ну, что ты... Не реви. За ним присмотрят, специалисты...
Его слова, такие спокойные и безучастные, такие холодные к моей материнской боли, добили меня окончательно. Я взорвалась.
— Да как они за ним присмотрят?! Через пень-колоду! Я знаю, как в этих больницах! Иди туда! Сейчас же иди и договаривайся, взятки давай, чтоб к нему подходили, чтоб не лежал в крике по два часа!
От всплеска гнева в виске резко прострелило, мир поплыл перед глазами, теряя очертания. Я с глухим стоном рухнула на подушки, схватившись за голову. Боль была ослепительной, выжигающей всё, даже слезы, оставляя лишь пустоту и отчаяние.
— Ты что, не знаешь, как у нас смотрят за детьми?! Как будто деньги могут купить нормальное отношение!
Он вскинулся, словно его терпение лопнуло. Лицо, до этого искаженное сдержанным раздражением, вдруг вытянулось, стало резким. Гримаса злости исказила его черты.
— Хватит с меня! Раскомандовалась! — резко бросил он, его голос прозвучал грубо, холодно, — Я всё сам прекрасно знаю! Разберусь без твоих истерик! Вот лежи и выздоравливай, и не суй свой нос, куда не дотягиваешься!
Я онемела. Эти грубые, хлесткие слова повисли в воздухе, обжигая до глубины души. От неожиданности и глубокой обиды перехватило дыхание. Он никогда так со мной не разговаривал. Никогда. Даже в самые тяжелые моменты, когда мы ссорились, в его голосе не было такой ледяной жестокости.
Слезы снова подступили к горлу, но на этот раз это были слезы не от боли за детей, а от горького, обжигающего осознания, что я осталась одна со своей болью, своим страхом и этой внезапной, пугающей действительностью.
— Зачем ты так? Мне обидно, Юр... — прошептала я, чувствуя, как сжимается сердце, — Ну прости, если я сказала что-то не то... Я так боюсь за Платошу... И Леночка там, наверное, плачет, я так волнуюсь... Пожалуйста, поговори с врачами.
— Лана! Ну конечно я поговорю и кому надо занесу. Даже не обсуждается. Просто что ты вечно мне как ребенку разжевываешь я же не дурак.
Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь меня, словно я была невидимой.
— Да прямо сейчас и пойду. Тебе что-то надо?
Я лишь растерянно покачала головой.
Резко развернувшись, он вышел из палаты, хлопнув дверью. Звук этот эхом прокатился по коридору, отдаваясь в гулкой тишине. Я осталась одна в этой больничной палате, прислушиваясь к эху его жестоких слов, к стуку собственного сердца, которое отзывалось болью, и к щемящему, всепоглощающему страху за своего внука, которого я, кажется, не смогла защитить даже от равнодушия собственных родных.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Скандальный развод. Шах и мат, дорогой", Лера Корсика ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.