— Милая, ну стирай пока руками. А что я могу сделать?! Мы в Италии, на отдыхе, а ты мне названиваешь и настроение своими проблемами портишь! Ну, придумай что-нибудь сама! Найди мастера, пусть он починит. В долг… Или муж твой пусть денег даст. Пойдет и заработает, в конце концов! Почему мы с отцом должны все твои проблемы решать?!
***
Маша стояла у плиты, помешивая в кастрюле пустые макароны. Дешевые, из тех, что развариваются в клейстер, если передержать хотя бы минуту. Трехлетний Тимошка возился в углу с единственной машинкой, у которой еще крутились все четыре колеса.
— Ма-ам, — заныл он, дергая её за штанину домашних треников, растянутых на коленках. — Пить хочу. Соку.
Маша вздохнула, вытирая руки о вафельное полотенце.
— Нету сока, заяц. Водички давай налью? Или компотик остался, сейчас гляну.
Она открыла холодильник. Внутри было пусто: начатая пачка маргарина, полкастрюли вчерашнего супа на куриных спинках и банка соленых огурцов, которые крутила еще бабушка.
Входная дверь хлопнула так, что стекла в кухонной двери жалобно дзинькнули. Вернулся Пашка. Муж.
Маша напряглась. По шагам было слышно — он не в духе.
— Чё, есть пожрать? — Пашка ввалился в кухню, не разуваясь. Ботинки оставляли на линолеуме грязные мокрые следы.
— Разуйся сначала, я только помыла, — тихо попросила Маша, накладывая макароны. — Котлет нет. С сосисками тоже напряг, а до зарплаты три дня.
Пашка скривился, глядя в тарелку.
— Опять макароны? Маш, я мужик или кто? Я на работе горбачусь, имею право на кусок мяса?
— Паш, ну ты же знаешь, сколько мы отдали за кредит на телефон. И Тимошке лекарства брали, — она старалась говорить спокойно, чтобы не заводить его.
— А предки твои где? — он кивнул на пустой коридор.
— В магазине. Готовятся. Завтра вылет.
Пашка зло хохотнул, доставая из кармана куртки банку «пенного». Щелкнул ключом.
— Ну да, ну да. Европа ждет. А мы тут лапу соси.
Маша промолчала. Внутри все сжалось в тугой ком. Обида, стыд, злость — все перемешалось. Родители, Светлана Анатольевна и Геннадий Валентинович, жили в этой же «трешке» вместе с ними. Квартира была большая, сталинская, но места все равно не хватало. Две хозяйки на кухне — это уже война, а тут еще и зять, который вечно всем недоволен.
Но не теснота больше всего беспокоила. Родители жили так, словно у них вторая молодость началась. Мама, Светлана Анатольевна, в свои пятьдесят пять выглядела лучше, чем Маша в двадцать пять. Маникюр, прическа, новые платья. Папа, Геннадий Валентинович, хоть и пахал в гараже по выходным, но ездил на новеньком кроссовере.
— Слышь, Маш, — Пашка отхлебнул из банки и ткнул вилкой в сторону окна. — Они бабкину хату когда сдавать перестанут? Реально, достало уже. Мы тут друг у друга на головах сидим, а там двушка пустует. Ну, в смысле, квартиранты живут, а бабки твоим на карман капают. Жирно не будет?
— Паш, не начинай, — попросила Маша. — Это их квартира. Бабушка на маму завещание писала.
— И чё? Ты дочь единственная! Им чё, внука не жалко? Вон, пацан в обносках ходит.
Тимошка, услышав, что говорят про него, поднял голову и улыбнулся щербатым ртом.
— А они в Италию, — продолжал накручивать себя Пашка. — Мир посмотреть. Ошизеть просто.
В прихожей зашумели.
— Ой, Ген, ну ты посмотри, какая прелесть! — голос мамы звенел, как колокольчик. — Этот шарфик идеально к моему пальто подойдет.
В кухню вошла Светлана Анатольевна. Сияющая, румяная с мороза. В руках — ворох пакетов с логотипами брендовых магазинов. Следом, кряхтя, затаскивал сумки отец.
— Всем привет! — бодро гаркнул Геннадий Валентинович. — Ужинаете? Приятного аппетита. А мы тут деликатесов взяли, обмыть отпуск.
Он выгрузил на стол нарезку сырокопченой колбасы, дорогой сыр с плесенью, банку оливок и бутылку чего-то импортного.
Маша посмотрела на свои пустые макароны. Потом на этот пир. Пашка демонстративно отвернулся к окну, допивая «пенное».
— Мам, пап, — тихо начала Маша. — Мы тут с Тимошкой гулять завтра хотели, но у него ботинки совсем развалились. Подошва отходит.
Светлана Анатольевна замерла с куском сыра в руке. Её ухоженное лицо на секунду приняло озабоченное выражение, но тут же разгладилось.
— Машуль, ну мы же говорили. Клей «Момент» есть у папы в ящике. Заклейте пока. Мы вернемся — посмотрим. Сейчас каждая копейка на счету, там евро подскочил, сама знаешь.
— Знаю, — глухо сказала Маша. — Евро подскочил. А у нас зарплата нет.
— Так пусть муж зарабатывает! — тут же вставила мама, бросив острый взгляд на Пашкину спину. — Здоровый лоб, а всё на тещу с тестем косится. Мы вас жильем обеспечили? Обеспечили. За коммуналку платим? Платим. Еду, вон, в общий холодильник покупаем.
— Вы нашу еду не трогаете, а мы вашу не берем, — буркнул Пашка, не оборачиваясь.
— Вот и отлично! — отрезала Светлана Анатольевна. — Гена, открывай «беленькую», ну, то есть, вино. Надо расслабиться перед дорогой.
Маша встала. Стул с противным скрежетом проехал по полу.
— Вам реально все равно? — голос её дрожал. — Мы еле концы с концами сводим. Пашка на двух работах скоро загнется, я с ребенком...
— На каких двух работах? — усмехнулся отец, нарезая хлеб. — Охранником сутки через трое и на диване лежальщиком? Маш, не смеши.
— Он старается! — выкрикнула Маша, хотя сама знала, что Пашка мог бы найти что-то получше, если бы не ленился. Но защищать мужа перед родителями было делом принципа. — А вы? Бабушкину квартиру сдаете, деньги в кубышку, и по курортам! Хоть бы раз Тимошку с собой взяли! Ему море нужно, у него аденоиды!
Светлана Анатольевна тяжело вздохнула, аккуратно складывая шарфик.
— Так. Началось. Маша, мы тебя вырастили? Выучили? Свадьбу сыграли? Всё. Дальше сами. Тимошка еще маленький, с ним на море — это не отдых, а каторга. Мы хотим пожить для себя. Мы это заслужили. Я тридцать лет на заводе в отделе кадров спину гнула, папа под машинами лежал. Имеем мы право на старости лет мир увидеть?
— А мы когда увидим? — слезы всё-таки брызнули из глаз. — Когда состаримся?
— Заработаете — увидите, — спокойно сказал отец. — Никто вам ничего на блюдечке не принесет.
Маша схватила Тимошку на руки, хотя тот уже весил немало, и выскочила из кухни. Пашка поплелся следом, бормоча под нос что-то про «жлобов» и «укокошить бы такую родню».
В их маленькой комнате было душно. Всюду висели пеленки, сушились детские колготки. Старый диван занимал почти всё пространство.
Маша села на край, прижимая к себе сына. Тот испуганно молчал, чувствуя настроение матери.
— Слышь, Маш, — Пашка сел рядом, обнимая её за плечи. — Ну чё ты ревешь? Да пошли они.
— Они-то пойдут, Паш, — она подняла на него заплаканные глаза. — Это нам идти некуда. Ипотеку нам не дадут, у тебя официалка — копейки. Снимать — это все деньги отдавать, зубы на полку положим.
— Ну, может, они сжалятся? — с надеждой протянул муж. — Отдадут хату?
— Ага, держи карман шире. Видел, какие они довольные? Им плевать.
Вечер прошел в тягостном молчании. Родители на кухне весело обсуждали маршруты, звон бокалов долетал до комнаты молодых как издевательство. Маша слышала обрывки фраз: «Рим», «Колизей», «шопинг в Милане».
Она лежала в темноте, глядя в потолок, на котором желтело пятно от старой протечки. Ей было стыдно. Стыдно перед подругами. Ленка вон с мужем в Турцию летала, фотки постила — все загорелые, счастливые. У Светки муж вообще бизнес открыл, дом строят. А она? Донашивает пуховик, который покупала еще на первом курсе, и радуется, если в «Пятерочке» акция на памперсы.
А родители... Они ведь не чужие люди. Неужели им не больно смотреть, как единственная дочь считает рубли до получки?
На следующий день родители улетели. В квартире стало тихо и пусто.
Неделя тянулась медленно. Пашка был на смене, Маша с Тимошкой сидели дома — на улице зарядили ливни.
В среду позвонила Ленка.
— Машуль, привет! Слушай, мы тут в кафе собираемся, девчонками посидеть. Сто лет не виделись! Давай подтягивайся?
Маша замялась. Кафе — это траты. Даже чашка кофе и салат пробьют брешь в бюджете.
— Ой, Лен, не могу. Тимошку не с кем оставить.
— Да ладно тебе! Пашка пусть посидит. Или родители твои, они же вроде дома?
— Они в Европе, — вырвалось у Маши. Сказала — и тут же прикусила язык. Сейчас начнутся расспросы.
— Ого! Круто! — восхитилась Ленка. — Молодцы они у тебя. А вы чего? Не захотели с ними?
— Не захотели, — соврала Маша. — Работы много у Паши.
Положив трубку, она разревелась. Опять вранье. Опять это чувство неполноценности.
В пятницу случилось ЧП. Старая стиральная машинка, которая гудела как взлетающий боинг, на середине стирки вдруг затряслась, подпрыгнула и затихла. Из-под днища потекла мутная вода.
Маша кинулась собирать воду тряпками, проклиная всё на свете. Тимошка, решив, что это игра, шлепал ладошками по луже.
— Паша! — закричала она в телефон. — Машинка гавкнула! Заливаем соседей!
Пашка примчался через час, когда воду уже убрали. Поковырял отверткой заднюю панель, почесал затылок.
— Короче, тут подшипникам хана. И мотору, походу, тоже. Ремонт встанет тысяч в пять, не меньше. А новая... сама знаешь.
— И что делать? — Маша опустилась на пол, прямо рядом со сломанной техникой. — У меня гора грязного белья. Тимошка писается иногда по ночам. Я руками стирать не буду, у меня от порошка экзема начинается!
— Звони предкам, — буркнул Пашка. — Пусть высылают бабки. Их техника, пусть они и чинят.
Маша долго смотрела на телефон. Гордость не позволяла. Но гора белья в ванной росла.
Она набрала маму по ватсапу. Гудки шли долго. Наконец, экран засветился. Светлана Анатольевна была в солнечных очках, на фоне какого-то старинного собора.
— Машуля! Привет! — кричала она, перекрывая уличный шум. — Тут так красиво! Мы сейчас идем в пиццерию, папа уже место занял! У вас все хорошо?
— Мам, машинка сломалась, — выпалила Маша, не тратя время на приветствия. — Вода потекла. Ремонт дорогой. У нас денег нет.
Связь на секунду зависла. Мамино лицо замерло в нелепой гримасе. Потом отвисло.
— Ох, ну что ж вы так неосторожно... Ладно. Слушай, мы сейчас не можем перевести, тут карта через раз работает, да и лимит мы почти выбрали. Попробуйте мастера в долг попросить, скажите, приедем — отдадим. Или руками пока, а? Маш, ну не порти настроение, мы только на экскурсию собрались.
— Руками? — тихо переспросила Маша. — Ты мне предлагаешь стирать простыни руками, пока вы пиццу едите?
— Не утрируй! Всё, связь пропадает. Целую! Пока!
Экран погас.
Маша сидела на полу ванной и смотрела на темный экран. Внутри что-то оборвалось. Не было ни злости, ни обиды. Только ледяная пустота.
— Чё сказали? — заглянул Пашка.
— Сказали руками стирать.
Пашка выругался грязно, ударил кулаком по косяку.
— Вот жмоты! Ну ты посмотри на них! Своя кровь, а относятся как к чужим. Маш, давай замки поменяем? Они приедут, а мы их не пустим. Скажем — карантин.
— Дурак ты, Пашка, — беззлобно сказала Маша. — Иди лучше у соседа дяди Вити ключи разводные попроси. Может, сами починим.
Прошла еще неделя. Родители должны были вернуться в субботу вечером.
В квартире царила напряженная атмосфера. Машинка так и стояла сломанная — дядя Витя не помог, а денег на мастера не нашли. Белье Маша стирала в тазу, сдирая костяшки пальцев. Пашка ходил мрачнее тучи, огрызался на каждое слово.
Около восьми вечера замок щелкнул. Дверь распахнулась. Родители вошли загорелые, веселые, с еще большим количеством сумок.
— А вот и мы! — провозгласил Геннадий Валентинович, ставя чемодан. — Ну и погодка у вас тут, брр! А там — плюс двадцать!
Маша вышла в коридор. Она была в старой футболке, с немытой головой и красными от бессонницы глазами. Тимошка прятался за её ногами.
— С приездом, — глухо сказала она.
Светлана Анатольевна осеклась, глядя на дочь. Улыбка сползла с её лица.
— Маш, ты чего такая? Заболела?
— Устала, мам. Просто устала.
Она развернулась и ушла на кухню. Начала мыть посуду, лишь бы не смотреть на них.
Родители о чем-то перешептывались в коридоре. Потом на кухню зашел отец. Без улыбки. Без привычного командного тона.
Он сел за стол, посмотрел на сгорбленную спину дочери.
— Маш, — позвал он.
— Что?
— Повернись.
Она повернулась. Слезы текли по щекам сами собой, она даже не пыталась их вытирать.
— Пап, скажи честно, — спросила она шепотом. — За что вы нас так ненавидите? Мы же ваши дети. Почему вам чужие машины в гараже важнее, чем то, что ваш внук ходит в рваных ботинках? Почему вы живете как короли, а мы как нищие приживалки? Я же вижу, как вы на нас смотрите. Как на обузу.
Геннадий Валентинович молчал. Он смотрел на свои руки — широкие, с въевшимся мазутом, который не отмывался даже после европейских курортов.
— Мы не ненавидим, Маша, — сказал он наконец, и голос его прозвучал неожиданно глухо и старо. — Мы... мы боимся.
— Чего? Что мы у вас кусок колбасы съедим?
— Нет. Боимся, что вы так и останетесь... беспомощными. Мы со Светой... мы ведь тоже начинали тяжело. В общаге жили, я вагоны разгружал по ночам, она полы мыла. Нам никто не помогал. И мы выкарабкались. И думали, что если будем вам помогать во всем, соломку подстилать, то вы расслабитесь. Станете как эти... инфантильные, которым всё дай. Мы хотели, чтобы Пашка твой зашевелился, чтобы ты характер проявила.
— Воспитатели, блин, — всхлипнула Маша. — Пап, вы перегнули. Вы не воспитываете, вы ломаете. Я не могу больше. Мне стыдно жить. Мне стыдно перед сыном.
В кухню вошла Светлана Анатольевна. Она уже сняла свое модное пальто, осталась в простом домашнем костюме. В руках она держала конверт. Лицо у неё было заплаканное — видимо, подслушивала под дверью.
— Гена, хватит, — сказала она твердо. — Поиграли в педагогов и хватит. Ты посмотри на неё. Она же прозрачная.
Мама подошла к Маше и крепко обняла её. От мамы пахло дорогими духами и чем-то родным, теплым.
— Прости нас, доченька. Мы, наверное, правда... очерствели немного. Хотелось пожить для себя, доказать всем, что мы еще ого-го. Забыли, как самим было тяжело в девяностые.
Пашка, стоявший в дверях и слышавший весь разговор, переминался с ноги на ногу. Вид у него был виноватый. Спеси поубавилось.
— Светлана Анатольевна, Геннадий Валентинович, — подал он голос. — Я это... я работу нашел другую. Там вахтой, на севера. Платят нормально. Не буду я на диване лежать, обещаю. Только Машу не бросайте.
Отец посмотрел на зятя долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул.
— На севера — это дело. Мужское.
Светлана Анатольевна положила конверт на стол перед Машей.
— Здесь ключи, — сказала она просто.
Маша замерла.
— От бабушкиной квартиры?
— Да. Квартиранты съезжают через неделю. Мы их предупредили еще оттуда, из Италии. Хотели сюрприз сделать, но... всё вышло как-то криво. Забирайте. Живите. Коммуналку сами платите, ремонт — сами. Но аренда с вас не нужна.
— А как же ваш отдых? — тихо спросила Маша. — Пенсионный фонд?
Геннадий Валентинович махнул рукой и криво усмехнулся.
— Да ну его, этот Колизей. Камни и камни. А внука я толком и не вижу. Вон, вырос уже, а я даже не знаю, какие у него мультики любимые.
Тимошка, который всё это время прятался за дверью, осмелел и вбежал в кухню.
— Деда! Ты мафынку привезь?
Отец расплылся в улыбке, подхватил внука на руки и подбросил к потолку.
— Привез, бандит! И машинку, и конструктор, и кроссовки такие, что весь двор обзавидуется. Светуль, тащи чемоданы!
Маша смотрела на них — на смеющегося отца, на маму, которая торопливо доставала из сумок подарки, на Пашку, который впервые за долгое время смотрел на тестя с уважением.
Тяжелый камень, давивший на грудь последние месяцы, вдруг рассыпался в пыль.
— Мам, пап, — сказала она. — Спасибо.
— Да ладно, — отмахнулась мама, вытирая глаза. — Садитесь лучше есть. Мы там сыру привезли... вонючий, правда, жуть, но говорят — деликатес. И вино откроем. Стиралку твою завтра мастер посмотрит, я уже договорилась.
Пашка подошел к столу, взял бутылку вина и штопор.
— Геннадий Валентинович, позволите?
— Валяй, зятек. Только аккуратно, пробка там хитрая.
За окном всё так же лил дождь, но на кухне стало тепло. И дело было вовсе не в батареях. Просто иногда, чтобы понять друг друга, нужно дойти до края, заглянуть в пропасть обиды, испугаться — и вовремя сделать шаг назад. Навстречу.
Маша смотрела на ключи, лежащие на столе. Ключи от новой жизни. Сложной, самостоятельной, но теперь уже точно — счастливой. Потому что теперь она знала: если она упадет, её подхватят. Не для того, чтобы снова читать морали, а просто чтобы помочь встать.
— А на море, — вдруг сказал отец, жуя оливку, — следующим летом все вместе махнем. Я тут прикинул... если в гараже еще пару заказов взять, потянем. Тимохе плавать учиться надо.
— Надо, — согласился Пашка. — Я с первой вахты пришлю. Докинем.
Маша улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне. Жизнь налаживалась. Определенно налаживалась.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.